Однажды ночью в самом начале марта Тэйноскэ проснулся, почувствовав у себя на щеке слёзы. Рядом тихонько всхлипывала Сатико.
— Что с тобой?
— Сегодня… сегодня… как раз год… — проговорила Сатико сквозь слёзы.
— Постарайся об этом забыть… Право же, нельзя так себя мучить.
Ощущая на губах солёный привкус слёз, Тэйноскэ вспоминал, какое хорошее настроение было у Сатико весь вечер. Кто бы мог предположить, что среди ночи она вдруг начнёт плакать?! Неужели с той поры прошёл уже год? По-видимому, да, ведь встреча с Номурой — это Тэйноскэ хорошо помнил — состоялась именно в марте. Не удивительно, что Сатико до сих пор горюет о потерянном ребёнке, и всё же Тэйноскэ озадачивали эти внезапные приступы тоски и отчаяния. То же самое было с нею во время прошлогодней поездки в Киото и осенью, когда они ходили в Кабуки. Правда, дав волю слезам, она довольно быстро успокаивалась и вскоре уже могла говорить и шутить, как ни в чем не бывало. Так произошло и на этот раз, утром Сатико была снова весела и спокойна, как будто ночью плакала не она, а кто-то другой.
В марте же стало известно об отъезде Катерины Кириленко в Германию на пароходе «Шарнхорст». После посещения Кириленок в позапрошлом году Сатико с мужем намеревались как-нибудь пригласить их к себе, но так и не собрались, общение с русским семейством ограничивалось лишь случайными встречами в электричке или на улице. Впрочем, Таэко по-прежнему потчевала своих близких рассказами о «бабусе», Катерине, о её брате и о Вронском, По её словам, в последнее время Катерина заметно охладела к куклам, но занятий всё же не бросала и время от времени неожиданно появлялась у Таэко в студии, чтобы показать ей очередную работу. За эти годы, считала Таэко, она многому научилась.
С некоторых пор у Катерины появился «молодой человек». Его звали Рудольф, он был родом из Германии. Таэко считала, что именно он виноват в том, что у Катерины пропал интерес к куклам, — Рудольф интересует её куда больше. Он служил в Кобэ, в какой-то немецкой компании. Таэко не раз встречала их там с Катериной.
По словам Таэко, у Рудольфа была типично немецкая внешность: он высок, широкоплеч и не столько красив, сколько силён и крепок физически.
Если верить Катерине, она собралась в Германию потому, что, встретив Рудольфа, полюбила эту страну. Кроме того, в Берлине у Рудольфа есть сестра, которая сможет приютить её в своём доме. По Таэко подозревала, что Берлин для неё всего лишь, так сказать, пересадочный пункт, оттуда Катерина поедет в Англию, где находится её дочь.
— И что же, «Юдофу» едет вместе с ней?
С лёгкой руки Таэко, придумавшей этот каламбур, всё в доме именовали Рудольфа не иначе как «Юдофу» — «Варёное тофу[79]».
— Нет, «Юдофу» остаётся в Японии. Он даст Катерине рекомендательное письмо к сестре.
— Съездив за дочерью в Англию, Катерина вернётся в Берлин и будет дожидаться там своего «Юдофу»?
— Гм… Не думаю.
— Стало быть, на этом их роман кончается?
— Скорее всего да.
— Подумать только, как всё у них просто.
— Рано или поздно это всё равно должно было случиться, — заметил Тэйноскэ. Разговор происходил за ужином. — То, что было между ними, — не любовь, а так, короткая интрижка.
— А я их вовсе не осуждаю, — сказала Таэко. — Разве двое одиноких людей, к тому же живущих на чужбине, не имеют права на такую «интрижку»?
— Кстати, когда отплывает корабль?
— Послезавтра в полдень.
— У тебя много дел послезавтра? — спросила Сатико мужа. — Было бы хорошо, если бы ты сумел выкроить время и вместе с нами проводить Катерину. Неудобно, что мы никак не ответили на гостеприимство Кириленок.
— Да, нужно было найти время и пригласить их на ужин.
— Поэтому я и хочу, чтобы ты приехал в порт. Эцуко будет в школе, но мы всё туда собираемся.
— И Юкико тоже? — спросила Эцуко.
Юкико улыбнулась и пожала плечами.
— Да, мне хочется взглянуть на корабль.
* * *В назначенный день Тэйноскэ, который с утра был занят на службе, сумел приехать в Кобэ к самому отплытию корабля. Ему не удалось даже толком попрощаться к Катериной. Провожающих было не так много — всё родные, Вронский, Сатико с сёстрами, какой-то молодой человек, на которого Таэко указала зятю глазами, шепнув: «Это и есть Рудольф», — и ещё трое или четверо иностранцев и японцев, которых Макиока не знали. Тэйноскэ и его спутницы уходили с пристани вместе с «бабусей» и Кириленко. К тому времени, как они распрощались на набережной, Рудольфа и прочих провожающих поблизости уже не было.