Связь между флигелем и домом фактически прекратилась, если не считать того, что кто-то должен был носить во флигель еду и всё необходимое для Эцуко и сиделки. Стали думать, на кого можно возложить эту обязанность. О том, чтобы воспользоваться услугами кухарки и её помощницы, не могло быть и речи — им следовало держаться от больной как можно дальше, поэтому выбор пал на О-Хару, и та с радостью согласилась — в отличие от всех остальных её ничуть не страшила опасность заразиться скарлатиной. Но, как ни похвальна была смелость О-Хару, в данном случае этого оказалось недостаточно: выходя от Эцуко, девушка по своему обыкновению забывала мыть руки. Допускать О-Хару во флигель небезопасно, сказала Юкико и решительно заняла её место. Уж кто-кто, а она-то сумеет соблюсти необходимую осторожность. Отныне Юкико всё делала сама: готовила и подавала Эцуко еду, мыла после неё посуду. Всю неделю, пока у девочки держался жар, она почти не отходила от неё, а ночью по очереди с сиделкой каждые два часа вставала, чтобы сменить пузырь со льдом.
Вскоре состояние Эцуко улучшилось и жар стал постепенно спадать. Однако доктор Кусида предупредил, что окончательное выздоровление наступит ещё не скоро, дней через сорок-пятьдесят, когда после сыпи кожа подсохнет и окончится шелушение.
Между тем Юкико было уже пора возвращаться в Токио, но она решила отложить свой отъезд и, сообщив об этом Цуруко, попросила выслать для неё кое-что из одежды. Без сомнения, её радовала возможность задержаться в Асии, пусть даже в качестве сиделки, добровольно затворившейся во флигеле.
Юкико не допускала к племяннице никого, даже мать. «Тебе, с твоим хрупким здоровьем, нужно остерегаться больше, чем кому бы то ни было», — говорила она Сатико, и та, лишённая возможности ухаживать за дочерью, томилась вынужденным бездельем. Юкико посоветовала ей сходить в театр: за Эцуко можно было уже не волноваться. Сатико знала, что в Осаке снова гастролирует Кикугоро, и намеревалась непременно побывать на его спектакле, тем более что на сей раз в программу была включена её любимая пьеса «Додзёдзи». Но идти развлекаться, оставив дома больного ребёнка, Сатико не могла, так что ей пришлось довольствоваться граммофонной записью «Додзёдзи» с голосом знаменитого Вафу.[83] Из всех домочадцев в театр выбралась только Таэко, которой Сатико настоятельно рекомендовала посмотреть эту пьесу.
Тем временем Эцуко поправлялась и с каждым днём всё больше скучала в своём флигеле. Единственным её развлечением был патефон, который не умолкал ни на минуту, что не замедлило вызвать протест со стороны соседа-швейцарца. Как видно, этот господин отличался довольно-таки трудным характером. Месяц назад он высказал такое же неудовольствие по поводу «лая собаки на соседнем участке». Свои жалобы и претензии он направлял в письменном виде домовладельцу г-ну Сато, который жил через два дома от Сатико. Тогда в его жалобе говорилось следующее:
Уважаемый господин Сато!
Прошу извинить меня за беспокойство, но из-за беспрестанного лая собаки на соседнем участке я лишён возможности спать по ночам. Не откажите в любезности довести это до сведения хозяев.
На сей раз пришла депеша такого содержания:
Уважаемый господин Сато!
Позвольте уведомить Вас о том, что в последнее время на соседнем участке с утра до вечера заводят патефон, что доставляет мне беспокойство. Буду весьма признателен Вам, если Вы напомните соседнему семейству о необходимости заботиться о покое окружающих.
Эти записки приносила Сатико служанка Сато, всякий раз с конфузливой улыбкой объясняя: «Хозяин получил это от господина Боша. Вы уж извините, что приходится вас беспокоить».
Первую жалобу Сатико оставила без внимания: в конце концов, Джонни не так уж часто лаял по ночам. Но с патефоном дело обстояло иначе. Флигель почти вплотную примыкал к изгороди, разделяющей два участка, и в своё время Тэйноскэ испытывал немалые неудобства от шума и возни, которые затевали дети Штольцев. У придирчивого швейцарца били, таким образом, всё основания возмущаться.
Судя по этим жалобам, г-н Бош приезжал из Нагой довольно часто, но Макиока даже не знали, как он выглядит. Когда в этом доме жили Штольцы, кого-нибудь из них всегда можно было увидеть либо на балконе, либо на заднем дворе. Новые же соседи, казалось, старались по возможности не выходить из дома. Если фигурка г-жи Бош нет-нет да и мелькала где-нибудь в саду, то сам швейцарец никогда не появлялся на участке. Возможно, он сидел в одиночестве на балконе, который теперь помимо чугунной решётки был обнесён ещё и сплошной дощатой изгородью высотой в две трети человеческого роста. Было совершенно очевидно, что г-н Бош сторонится людей и вообще весьма чудаковат.