И всё-таки, с кем именно Таэко намерена обсуждать этот вопрос: с сестрой или с зятем, спросила Сатико, и что именно подразумевает она, говоря, что у неё «есть кое-какие планы»? Таэко отвечала неохотно и уклончиво — как видно, она боялась, что сёстры в два голоса примутся отговаривать её от поездки. Не вдаваясь в подробности, она сказала, что сперва попытается поговорить с Цуруко, если же из этого ничего не выйдет, она обратится прямо к Тацуо. Что же касается её «планов», то после настойчивых расспросов Сатико удалось выяснить, что Таэко намерена с помощью госпожи Тамаки открыть небольшое ателье дамского платья и для этого ей нужны деньги.
В таком случае, подумала Сатико, Кой-сан вряд ли удастся получить свои деньги. Тацуо со всей определённостью заявил, что даст ей деньги в одном-единственном случае — на свадебные расходы. К тому же он категорически возражает против того, чтобы Кой-сан занималась шитьём. И всё-таки какой-то шанс на успех у неё, пожалуй, есть. Тацуо по натуре трус, недаром же в молодые годы он пасовал перед бойкими свояченицами. За глаза он храбрится и держится решительно и непреклонно, но стоит ему столкнуться с открытым неповиновением, как от его твёрдости не остаётся и следа. Возможно, Таэко и сумеет добиться своего, если чуточку его припугнёт. Судя по всему, на это она и рассчитывает. Тацуо, конечно же, постарается увильнуть от этого разговора, но Таэко, по-видимому, не уедет из Токио до тех пор, пока не добьётся от него полной ясности.
Сатико была не на шутку встревожена. По всей вероятности, сестра не случайно задумала ехать в Токио именно теперь, когда ни она, ни Юкико не могут отправиться вместе с ней. Она говорит, что настроена вполне миролюбиво, но что, если это только слова, а на самом деле она намерена добиться своей цели любой ценой, пусть даже ценой полного разрыва с «главным домом»? В таком случае она действительно должна быть заинтересована в том, чтобы ехать одной. Возможно, не стоит заранее себя накручивать, думала Сатико, но где порука, что под влиянием момента Таэко не допустит какую-нибудь нелепую ошибку? Если, паче чаяния, разговор между ними кончится ссорой, Тацуо ещё, чего доброго, вообразит, будто Сатико нарочно отправила сестру в Токио, чтобы попортить ему кровь. То, что она не нашла возможным сопровождать Таэко, будет истолковано не иначе, как демонстративное намерение остаться над схваткой и поглядеть, как Тацуо будет выпутываться из этой трудной ситуации. Цуруко тоже наверняка затаит на неё обиду: почему она не остановила Кой-сан, почему не внушила ей, что она не имеет никакого права причинять им беспокойство? Стало быть, Сатико должна бросить больного ребёнка и ехать с Таэко? Но в таком случае ей не удастся остаться в стороне от семейного конфликта, а между тем — и это было хуже всего — она до сих пор не решила для себя решить, чью сторону ей следует принять.
Юкико убеждена, что «планы» Кой-сан так или иначе связаны с Итакурой. Возможно, затея открыть ателье — всего лишь предлог. Кто знает, как изменятся её планы, когда она получит деньги? При всей своей практичности, Кой-сан слишком доверчива, и в конечном счёте этими деньгами будет распоряжаться Итакура. До тех пор, пока Кой-сан с ним не порвёт, ей нельзя давать деньги.
В рассуждениях Юкико, безусловно, была своя доля истины, и всё же Сатико не считала себя вправе чинить Таэко какие-либо препоны. При том, что она по-прежнему не одобряла намерения сестры выйти замуж за Итакуру, видя, с каким упорством и мужеством та идёт к намеченной цели, Сатико не могла и не хотела становиться у неё на пути.
Как бы ни распорядилась Таэко этими деньгами, они нужны ей для того, чтобы жить самостоятельно, ни от кого не завися. Если у Тацуо действительно есть какая-то сумма, записанная на её имя, он должен её отдать. Так считала Сатико, но в то же время она понимала, что, поехав вместе с Таэко в Токио, невольно окажется между двух огней более того, может возникнуть ситуация, когда ей придётся — хочет она того или нет — принять сторону «главного дома». Для того чтобы при любых обстоятельствах отстаивать позицию Таэко, потребовалась бы огромная смелость, а её-то Сатико в себе как раз и не ощущала.