Одним словом, доктор Исогаи представил дело так, будто во всём виноваты родители Итакуры. Старикам ничего не оставалось, как поблагодарить доктора «за всё, что он для них сделал», и с поклонами удалиться.
Вернувшись в палату, мать принялась отчитывать мужа, как будто он был виноват в том, что доктору удалось так ловко переложить ответственность на них. Сатико понимала, что всё эти упрёки происходят от избытка душевной боли. В конце концов, как они и предвидели, старой женщине пришлось смириться с неизбежным и согласиться на операцию.
Уже смеркалось, когда всё наконец было готово для перевозки больного в хирургическую клинику. Доктор Исогаи держался крайне нелюбезно, всем своим поведением показывая, что и так слишком долго терпел эту обузу. Он даже, не счёл возможным проститься с Итакурой и его близкими. Больным занимались доктор Судзуки и приехавшая с ним медицинская сестра.
Было трудно понять, догадывается Итакура, что ему предстоит ампутация, или нет. Всё время, пока его родные обсуждали, как с ним поступить, он лежал с отрешённым видом и стонал, словно раненый зверь. Близкие, должно быть, уже не воспринимали это измученное, загнанное существо как сына, брата или деверя. Никому даже в голову не пришло спросить его согласия на операцию или попытаться объяснить ему, почему она необходима. Сейчас их заботило только одно: когда Итакуру понесут вниз, своим криком он может всполошить всех больных. Коридоры в клинике были очень узкие, не более метра шириной, а лестница винтовая, без площадок. Пронести носилки таким образом, чтобы не потревожить больного, вряд ли удалось бы, а это означало, что ему предстоят мучения ничуть не меньшие, чем когда он пытался воспользоваться уткой. Похоже, все вокруг испытывали не столько жалость к больному, сколько ужас перед его душераздирающими воплями. Сатико спросила доктора Судзуки, нельзя ли что-нибудь сделать. Не беспокойтесь, сказал тот, мы сделаем ему укол. И действительно, когда доктор Судзуки, медицинская сестра и мать Итакуры стали спускать носилки к ожидавшей внизу карете «Скорой помощи», больной вёл себя сравнительно спокойно.
35
Пока отец, невестка и сестра Итакуры прибирали в палате и платили по счетам, Сатико отозвала Таэко в сторону. «Я уезжаю домой, Кой-сан, — сказала она. — Может быть, ты поедешь со мной? Тэйноскэ просил, чтобы мы вернулись вместе». Нет, ответила Таэко, она подождёт до конца операции.
Посадив всех четверых в машину, Сатико довезла их до хирургической клиники и на той же машине поехала в Асию. Перед тем как проститься с Таэко, она ещё раз попробовала с ней поговорить.
Ей вполне понятно желание Таэко быть рядом с больным, сказала Сатико, но у неё такое впечатление, что родным Итакуры было бы спокойнее, если бы она уехала. Её присутствие их только смущает.
Поэтому она надеется, что Таэко не станет долго задерживаться в клинике и при первой же возможности уедет домой. Что бы ни случилось, продолжала Сатико, она просит Кой-сан не давать людях повода думать, будто они с Итакурой помолвлены. Она должна всегда помнить, что на карту поставлена не только честь семьи, но и будущее Юкико.
Всей этой длинной тирадой Сатико хотела сказать только одно: теперь, когда Итакура находится при смерти, совсем ни к чему, чтобы люди узнали о его связи с Таэко, и та, как видно, прекрасно поняла смысл её слов.
Откровенно говоря, Сатико не могла не испытывать облегчения при мысли о том, что намерению сестры связать свою судьбу с человеком без рода, без племени скорее всего не суждено осуществиться. Ей было неприятно и стыдно сознавать, что в глубине души она способна желать чьей-либо смерти, но… это была правда. Более того, Сатико не сомневалась, что её чувства разделяет и Юкико, и Тэйноскэ, а Окубата, узнай он обо всём, наверное, пустился бы в пляс от радости.