Это был небольшого роста, довольно худощавый, болезненного вида человек, которому вполне можно было дать его сорок пять лет. В том, как он говорил, как кланялся, как держал себя, сквозило что-то удивительно заурядное, никак не вязавшееся с представлением о его миллионах. На нём был коричневый костюм, не то чтобы совсем изношенный, однако кое-где заметно вытершийся, шёлковая сорочка, изрядно пожелтевшая от многочисленных стирок, вылинявшие шёлковые носки. По сравнению с Юкико и Сатико он был одет более чем скромно. С одной стороны, это лишний раз доказывало, что он не принял смотрины всерьёз, а с другой стороны, свидетельствовало о его бережливости.
— Да-а, великолепный свиток, — сказал наконец Савадзаки. — Сэйган есть Сэйган. Я слышал, у вас большая коллекция его работ.
Госпожа Сугано смущённо улыбнулась. На её лице появилось ублаготворённое выражение. Чувствовалось, что комплимент гостя попал в цель.
— Да. Если верить семейному преданию, дед моего покойного мужа обучался каллиграфии у Сэйгана…[97]
Разговор долго не сходил с этой темы. Вдова рассказала, что у неё в доме хранятся веер и ширма с каллиграфическими надписями, сделанными рукою жены Сэйгана — Коран, а также, несколько свитков кисти прославленной Сайко, ученицы знаменитого Санъё,[98] что предки господина Сугано знавали отца Сайко — Рансая, который состоял лейб-медиком при главе клана Огаки, и что у них сохранилось письмо Рансая.
Когда речь зашла об истории любви между Санъё и его ученицей, о его пребывании в Мино и о посмертном издании стихотворений Сайко, г-н Савадзаки принялся блистать эрудицией. Г-жа Сугано лишь изредка вставляла в разговор короткие замечания, из которых, однако, следовало, что она осведомлена в этих вопросах не хуже гостя.
— Покойный муж очень дорожил тушевым наброском Сайко, изображающим бамбук. Всякий раз, когда у нас бывали гости, он его доставал и непременно рассказывал об этой великолепной художнице, так что в конце концов всё это и мне запало в память…
— Вот оно что? Ваш покойный супруг отличался завидной широтой интересов. Я не раз имел удовольствие играть с ним в шахматы. Да… Он всё звал меня посмотреть недавно отстроенный садовый павильон, хотел показать свою коллекцию. А я так и не собрался. Обидно…
— Я с удовольствием повела бы вас туда сегодня. Но, видите ли, там расположились эти милые дамы, — сказала вдова, дружелюбно кивнув в сторону сестёр.
— О, это прелестный павильон! — воскликнула Сатико, дождавшись наконец случая вступить в разговор. — Там так тихо, уютно — лучше, чем в самом роскошном номере гостиницы.
— Право же, Сатико-сан, вы преувеличиваете, — губы вдовы снова вытянулись в смущённой улыбке, — однако, если вам и в самом деле там понравилось, я хочу, чтобы вы погостили у меня подольше… В последние годы муж особенно любил тишину, уединение и почти не выходил из этого павильона.
— Кстати, а почему он называется «Павильоном забвения времени»? — спросила Сатико.
— Я думаю, об этом лучше спросить господина Савадзаки, — лукаво произнесла вдова Сугано.
— Гм… — растерянно промычал Савадзаки. По лицу его пробежала тень недовольства, судя по всему, он нашёл малоприятной затею г-жи Сугано учинить ему экзамен.
— Кажется, это название связано с легендой о дровосеке Ван Чжи,[99] не так ли? — подсказала г-жа Сугано.
— Возможно, — коротко отозвался Савадзаки. Над переносицей у него образовалась глубокая хмурая складка.
Госпожа Сугано принуждённо усмехнулась и оставила эту тему. Однако её насмешка прозвучала на удивление язвительно, и от этого всеобщая неловкость только усилилась.
— Прошу вас, угощайтесь, пожалуйста, — сказала Цунэко, наливая Савадзаки сакэ из дорогого фарфорового графинчика.
Накануне г-жа Сугано сказала Сатико, что Цунэко угостит их домашним обедом, однако вид закусок свидетельствовал о том, что они — по крайней мере большая их часть — были доставлены из какой-то местной харчевни. В такую жару Сатико предпочла бы вовсе не притрагиваться к этим малопривлекательным на вид кушаньях, неизвестно кем и как приготовленным. С гораздо больших удовольствием она отведала бы чудесных овощей, принесённых с домашней кухни… Сатико взяла с тарелки ломтик сырого окуня — рыба была нехороша на вкус. Она с трудом проглотила кусок и поспешила запить его сакэ, после чего отложила свои палочки в сторону. Из всего, что стояло на столе, более или менее аппетитно выглядела только запечённая форель, которую, судя по всему, привёз в подарок г-н Савадзаки.