Приезжая сюда раз в неделю, Таэко быстро переодевалась — кимоно и веер она привозила в чемоданчике — и в ожидании своей очереди внимательно следила за занятиями других учениц. Держалась она вполне непринуждённо и нередко даже обменивалась двумя-тремя фразами с какой-нибудь знакомой гейшей или майко.[59] В этом, разумеется, не было ничего предосудительного, и всё же Таэко испытывала неловкость от сознания того, что и сама Саку, и её ученицы считают её довольно-таки бойкой и искушённой особой, особенно если учесть, как им казалось, её совсем юный возраст.
Ученицы Саку — и профессиональные танцовщицы, и непрофессиональные — в равной мере сожалели о том, что новое танцевальное искусство Токио всё более вытесняет традиции старинного танца Киото и Осаки. Желая возродить это угасающее искусство, наиболее горячие поклонницы школы «Ямамура» основали общество «Дочери Осаки» и примерно раз в месяц устраивали концерты в доме г-жи Камисуги, вдовы осакского адвоката. Таэко была активной деятельницей общества и неизменно участвовала в его концертах.
Тэйноскэ и Сатико старались не пропустить ни одного выступления Таэко и со временем познакомились со всеми «Дочерьми Осаки». Однажды — это было в конце апреля — Таэко сказала, что руководительницы общества просят разрешения устроить очередной концерт у них дома в Асии.
С июня прошлого года, из-за Китайского инцидента, в деятельности общества наступил перерыв. Однако в последнее время ученицы Саку Ямамура всё чаще заговаривали о том, что пора устроить небольшое представление. Вряд ли кто-либо станет возражать против этого, ведь их общество преследует всего лишь скромную цель изучения старинных танцев. Разумеется, программу вечера необходимо соответствующим образом продумать. Кроме того, на сей раз было решено выбрать для концерта какое-нибудь иное место, чтобы не причинять слишком много беспокойства г-же Камисуги.
Сатико, с давних пор любившая старинные танцы, охотно согласилась предоставить свой дом в распоряжение «Дочерей Осаки», хотя, по её мнению, он был гораздо менее приспособлен для таких целей, чем дом г-жи Камисуги. Впрочем, можно было бы попросить у г-жи Камисуги разборную сцену и прочий реквизит, но везти всё это в Асию из Осаки было делом весьма хлопотным. В конце концов было решено вынести мебель из двух комнат нижнего этажа, поставить в столовой золотую ширму, на фоне которой будут исполняться танцы, а соседнюю гостиную превратить в зрительный зал — гости будут сидеть прямо на ковре. Под артистическую уборную отвели одну из комнат второго этажа. Представление должно было состояться в первое воскресенье месяца, пятого июня, в час дня. В числе участниц концерта была и Таэко, которой предстояло исполнить танцевальную сцену «Снег».
С наступлением мая Таэко по два, а то и по три раза в неделю ездила заниматься в Осаку, а в последнюю неделю месяца Саку ежедневно приезжала в Асию, чтобы репетировать с нею дома. Эта пожилая пятидесятивосьмилетняя дама, которая и прежде не отличалась богатырским здоровьем, теперь ещё постоянно жаловалась на почки и почти никогда не ездила к своим ученицам на дом. И если, несмотря на жару и утомительную дорогу, она всё-таки выразила готовность приезжать в Асию, это что-нибудь да значило. Без сомнения, её подкупала увлечённость Таэко, ради любимого дела не гнушавшейся общества гейш. Кроме того, Саку, по всей вероятности, сознавала, что, ведя затворническую жизнь, вряд ли сможет поднять престиж школы «Ямамура».
Теперь и Эцуко, которой взрослые внушили, что школа Саку — место для неё неподходящее, снова загорелась желанием учиться танцевать. Саку с готовностью согласилась давать девочке уроки в Асии раз в три дня.
Определённого часа для занятий не назначали. Обычно Саку сообщала накануне, когда её следует ожидать, однако никогда не бывала точна, нередко опаздывала на час, а то и на два, а в плохую погоду и вовсе не приезжала. Поначалу такая неаккуратность создавала немалые неудобства для Таэко — у неё каждая минута была на учёте, — но потом она нашла выход: когда Саку приезжала, ей звонили в студию, и она сразу же отправлялась домой. Саку же тем временем занималась с Эцуко.
Впрочем, спешить особой необходимости у Таэко не было: Саку с её больными почками поездки давались нелегко. Добравшись наконец до Асии, она не менее получаса отдыхала в гостиной, попыхивая папиросой и беседуя с Сатико о том о сём, затем шла в столовую, где столы и стулья уже были сдвинуты в сторону, и начинала урок. Порой, напевая нужную мелодию и показывая Эцуко или Таэко то или иное движение, она вдруг начинала задыхаться, а в иные дни приезжала какая-то серая, отёкшая и говорила, что накануне, у неё был приступ. Вообще же она старалась держаться бодро и, казалось, не придавала особого значения своим недугам. «Единственное спасение для меня — это танцы», — любила она повторять. И ещё была у неё привычка — то ли из кокетства, то ли искренне — сетовать на своё косноязычие.