На самом деле Саку была великолепной рассказчицей, а её умение изображать самых разных людей было поистине непревзойдённым. Даже когда речь шла о самых обыкновенных вещах, слушая её, Сатико и всё её домочадцы то и дело покатывались со смеху. Наверное, этот удивительный дар Саку унаследовала от своего деда, знаменитого Итикавы Сагидзюро Четвёртого.
Внешность Саку тоже была незаурядной: глядя на её лицо, удлинённое и при её маленьком росте довольно крупное, можно было безошибочно определить, что в её жилах течёт актёрская кровь. Невольно думалось: живи она в старину, как прекрасно смотрелась бы она с выбритыми бровями, с чернёнными лаком зубами, в кимоно с длинным шлейфом. Как удивительно преображалось её лицо, когда она принималась демонстрировать своё мастерство имитации! Она с такой лёгкостью перевоплощалась в различных людей, как будто просто снимала и надевала маски.
В дни, когда приезжала Саку, Эцуко, вернувшись из школы, облачалась в кимоно, которое обычно надевала лишь раз в году — по случаю любования сакурой, натягивала чуть великоватые для неё таби и, взяв в руки веер школы «Ямамура», с узором из спиралевидных завитков и цветов, готовилась к уроку.
Под руководством Саку она разучивала, танец на мотив песенки:
Нет поры прекрасней
месяца яёи.[60]
Расцветают вишни
храма в Омуро.
Барабаны, сямисэны
допоздна слышны.
Поглядим в глаза друг другу
Под вишнями в цвету…
Дни стояли по-летнему долгие, и, когда наступала очередь Таэко, репетировавшей «Снег», на дворе было ещё совсем светло. В саду на фоне яркой зелени газона пламенели поздние лилии. Соседские дети Фриц и Роземари, привыкшие играть в это время с Эцуко и теперь лишённые такой возможности, не без досады, но и с любопытством наблюдали с террасы за тем, что происходит в столовой. Порой к ним присоединялся и старший брат, Петер. Однажды Фриц всё-таки отважился зайти в комнату, где шли занятия.
— Госпожа наставница, — сказал он, обращаясь к Саку так, как это делали всё в доме Сатико.
— Слушаю вас, — шутливо откликнулась Саку.
— Госпожа наставница! — включилась в игру Роземари.
— Слушаю вас.
— Госпожа наставница!
— Слушаю вас.
Напустив на себя выражение величайшей серьёзности, Саку, казалось, была готова до бесконечности продолжать эту нехитрую беседу с маленькими голубоглазыми иностранцами.
3
— Кой-сан, фотограф спрашивает, можно ли ему войти, — сказала Эцуко, вбежав в комнату на втором этаже, отведённую под артистическую уборную. Она уже исполнила свой танец, очень эффектный и потому значившийся первым номером программы, но переодеться не успела и всё ещё была в парадном кимоно.
— Пусть войдёт.
Таэко, уже готовая к выступлению, стояла опираясь рукой о стену — О-Хару натягивала ей на ноги таби. Она скосила в сторону племянницы глаза — голова, увенчанная тяжёлой причёской «цубуси-симада»,[61] оставалась неподвижной.
Эцуко глядела на Таэко словно заворожённая: в последние дни она часто видела тётку в этом наряде, причёсанную по-японски, но сегодня она казалась ей совершенно неузнаваемой. На ней было одно из свадебных кимоно Цуруко, Таэко не стала заказывать для сегодняшнего вечера новое кимоно: зрителей ожидалось не так уж много, да и времена наступили не те, чтобы позволять себе излишние траты. Сатико вспомнила, что в старом осакском доме до сих пор хранятся свадебные кимоно Цуруко, и посоветовала сестре выбрать какое-нибудь из них.
Этот свадебный наряд, состоящий из трёх кимоно, надеваемых одно на другое, был заказан ещё их отцом. Расписывали их три известных художника, запечатлев на каждом но одному из трёх прославленных видов Японии. На одном по чёрному фону был изображён храм в Ицукусиме, на другом по алому фону — поросшие соснами острова Мацусима, на третьем — но белому фону — песчаная отмель Аманохасидатэ.[62] Цуруко надела эти кимоно всего лишь раз — на свою свадьбу, и даже теперь, шестнадцать лет спустя, они выглядели как новые. В белом кимоно, подвязанном чёрным атласным поясом, Таэко казалась выше и старше своих лет, в ней вдруг появилась удивительная женская статность, делавшая её очень похожей на Сатико, а лицо, ещё по-девичьи округлое, обрело выражение спокойного достоинства.