— Беда, хозяин! — воскликнула она и рассказала, что, услышав сирену, сразу же выскочила на улицу: с самого утра она не перестаёт волноваться за Эцуко. Дойдя до ближайшего перекрёстка, она увидела, что там уже полно воды. Люди говорили, что громадной силы поток несётся с гор к югу, в сторону моря. О-Хару попыталась сделать несколько шагов но воде, но очень скоро вода дошла ей до колен, и течение стало сбивать её с ног. Тут с крыши соседнего дома она услышала злой окрик: «Стой! Куда тебя несёт?» На кричавшем была форма отряда гражданской самоохраны, но, приглядевшись, О-Хару узнала в нём зеленщика Яоцунэ. «Это вы, Яоцунэ?» — крикнула она ему. Тот, как видно, тоже её узнал. «О-Хару, ты что, с ума сошла? Дальше даже мужчина пройти не сможет. У реки ужас что творится, рушатся дома, гибнут люди».
От Яоцунэ О-Хару узнала, что в верховьях рек Асиякавы и Кодзакавы, по всей видимости, произошёл оползень, каменные глыбы, обломки домов и деревья, прибитые течением к железнодорожному мосту, образовали запруду река вышла из берегов, и вода, смешанная с илом и песком, хлынула бурлящим потоком по близлежащим улицам. Кое-где глубина воды достигает трёх метров. Из окон второго этажа люди вопят о помощи. О-Хару спросила у Яоцунэ, цела ли школа, но он ничего не знал.
Вообще, сказал он, разрушения особенно велики к северу от шоссе, возможно, районы у низовья реки пострадали не так сильно. Он слышал, что на западном берегу положение не столь бедственное, как на восточном. Но вот как обстоит дело со школой, ему неизвестно. В таком случае, решила О-Хару, она во что бы то ни стало туда доберётся. Нет ли какого-нибудь кружного пути? Нет, сказал Яоцунэ, куда ни пойдёшь, всюду вода, причём чем дальше к востоку, тем глубже. К тому же течение очень сильное, так и сбивает с ног. А если попадётся навстречу какой-нибудь булыжник или коряга, и вовсе пиши пропало, унесёт прямо в море — и поминай как звали. Дюжие парни из отряда самоохраны с риском для жизни ещё кое-как переправляются через поток, держась за канаты, женщине же это явно не под силу.
О-Хару ничего не оставалось, как вернуться домой.
Не теряя времени, Тэйноскэ бросился к телефону и попытался связаться со школой, но связь была уже прервана. «Ладно, я сам туда пойду», — сказал он жене. Тэйноскэ не помнил, что ответила Сатико. Помнил только, как она устремила на него долгий, затуманенный слезами взгляд и на мгновение крепко к нему прижалась.
Тэйноскэ быстро переоделся в старый европейский костюм, натянул на ноги резиновые сапоги и, набросив плащ с капюшоном, вышел из дома.
Пройдя метров пятьдесят, он вдруг заметил, что следом за ним семенит О-Хару. На ней было уже не прежнее насквозь промокшее и грязное платье, а бумажное кимоно с подвязанными тесёмками рукавами и подоткнутым подолом, из-под которого виднелась красная нижняя рубаха.
— Сейчас же возвращайся домой, — приказал Тэйноскэ, но служанка попросила разрешения хоть немного его проводить.
— Нет-нет, там вы не пройдёте, — сказала О-Хару, видя, что Тэйноскэ собирается повернуть налево, — идите за мной!
Вскоре они вышли к шоссе и, по-прежнему никуда не сворачивая, продолжали идти в южном направлении. До железнодорожной линии, где им предстояло свернуть налево, к школе, оставалось метров двести. К счастью, пока Тэйноскэ шёл без особого труда — вода не достигала даже края его сапог. Когда же он пересёк железнодорожное полотно и подошёл к старому шоссе, то, как ни странно, вода там оказалась ещё мельче. Отсюда уже виднелась школа — из окон второго этажа выглядывали ребятишки.
— Ну, радуйся, О-Хару, школа целёхонька! — услышал у себя за спиной Тэйноскэ. Голос, без сомнения, принадлежал О-Хару, имевшей привычку от волнения разговаривать сама с собой. Тэйноскэ удивился, увидав служанку: он думал, что она вернулась домой, как он ей велел. Какое-то время она шла впереди, указывая ему дорогу, но потом незаметно отстала, и Тэйноскэ совсем про неё забыл, тем более что последние несколько метров пришлось двигаться наперерез сильному потоку. В сапоги набралась вода, и он с трудом переставлял ноги. О-Хару, при её маленьком росте, вымокла в илистой воде почти по пояс. Всё это время она старалась не отставать от Тэйноскэ: в тех местах, где течение было особенно стремительным, она то опиралась на свой сложенный зонт, то цеплялась за телеграфный столб или ограду какого-нибудь дома.
Привычка О-Хару отпускать вслух замечания, обращённые к самой себе, была хорошо известна в доме. Когда ей случалось бывать в кино, она, захваченная происходящим на экране, то и дело восклицала: «Вот это здорово!» — или: «Интересно, что же он сейчас будет делать?» Другие служанки жаловались, что с ней невозможно ходить в кино, она способна уморить своими замечаниями. Тэйноскэ невольно улыбнулся при мысли, что даже в этой критической ситуации О-Хару осталась верна себе.
* * *