Тэйноскэ рассеянно смотрел вдаль, где крутилась попавшая в водоворот телега. Выходя из дома, он обещал жене не предпринимать никаких опрометчивых шагов и в случае опасности вернуться с полпути. И вот незаметно для самого себя он попал в такой переплёт. Но даже сейчас мысль о смерти не приходила ему в голову. Он продолжал верить, что в последний момент какой-нибудь выход непременно найдётся, в конце концов, он ведь не женщина, не ребёнок. Куда больше его беспокоила судьба Таэко — он вдруг вспомнил, что школа Норико Тамаки помещается в одноэтажном доме.
Ещё совсем недавно Тэйноскэ казалось, что для тревоги и отчаяния у Сатико не было оснований, но сейчас он подумал: а что, если жену не обмануло предчувствие? Перед его мысленным взором вдруг предстала Таэко, такая, какой он её запомнил во время танца, месяц назад, — удивительно милая и необычайно прелестная. Тэйноскэ вспомнил, как в тот незабываемый день всё они выстроились вокруг неё для семейного снимка и как на глазах у Сатико ни с того ни с сего навернулись слёзы. Кто знает, может быть, сейчас Таэко, забравшись на крышу, взывает о помощи, а он сидит здесь, в двух шагах от неё, и бездействует. Неужели нельзя ничего предпринять? Тэйноскэ подумал, что никогда не простит себе, если вернётся домой один, не попытавшись вызволить Таэко из беды…
Перед глазами у него вставало лицо жены, то озарённое улыбкой благодарности, то залитое слезами отчаяния.
Пока Тэйноскэ предавался своим мыслям, произошло непредвиденное: вода с южной стороны железнодорожного полотна стала убывать, кое-где показался песок. С северной же стороны, напротив, она поднималась всё выше, волны перехлёстывали через соседнюю колею и подступали к той, на которой стоял поезд.
— Смотрите, с этой стороны вода уходит! — воскликнул кто-то из гимназистов.
— Ой, правда. Значит, можно продолжать путь.
— Давайте попробуем добраться до женской гимназии.
Гимназисты первыми выскочили из вагона, за ними, подхватив свои чемоданы и узлы, последовали другие пассажиры. Не успел Тэйноскэ спрыгнуть с насыпи, как за спиной у него послышался оглушительный грохот: в сторону поезда мчалась чудовищной силы волна. Она, подобно водопаду, обрушилась на Тэйноскэ, а откуда-то сбоку внезапно выскочило бревно. Едва удержавшись на ногах, Тэйноскэ наконец ступил на свободный от воды островок, сразу же по колено увяз в песке и, пытаясь высвободить ногу, потерял ботинок. Сделав ещё пять или шесть шагов, каждый раз с усилием вытаскивая из песка то одну, то другую ногу, он снова оказался посреди бурлящего потока шириной не меньше двух метров. Люди, шедшие впереди, то и дело оступались и падали в воду. Стремительное течение было во много крат страшнее того потока, через который он утром переносил Эцуко. Несколько раз Тэйноскэ казалось, что всё кончено — он никогда отсюда не выберется. Когда же ему наконец удалось преодолеть эту трудную переправу, он снова по пояс увяз в песке и сумел высвободиться только благодаря тому, что ухватился за телеграфный столб. Женская гимназия была прямо перед ним, на расстоянии каких-нибудь десяти метров, но, чтобы подобраться к ней — а иного пути попросту не было, — предстояло преодолеть ещё один не менее бурный и стремительный поток. И тут совершенно неожиданно ворота гимназии распахнулись, и кто-то протянул ему бамбуковые грабли. Тэйноскэ уцепился за них и вскоре оказался в воротах.
6
Во втором, часу дня дождь наконец пошёл на убыль. Вода, однако, начала мало-помалу отступать только часа в три пополудни, когда дождь совсем прекратился и кое-где в просветах между облаками показались кусочки голубого неба.
Как только выглянуло солнце, Сатико вышла на террасу. Над яркой, умытой дождём зеленью газона порхали две белые бабочки. В зарослях утопающей в воде травы между кустами сирени и сандаловым деревом, выискивая корм, копошился голубь. Глядя на эту безмятежную картину, трудно было поверить, что только что где-то совсем рядом бушевало наводнение. О нём напоминали разве что отключённые в доме электричество, газ и канализация. Впрочем, недостатка в воде здесь не испытывали — во дворе имелся колодец.
Прикинув, что муж и сестра вернутся мокрые, и грязные, Сатико распорядилась согреть для них ванну. Эцуко ушла с О-Хару к реке, и в доме было тихо. Лишь время от времени с заднего двора доносились звуки опускаемого в колодец ведра — электрический насос не работал — и голоса служанок и слуг из соседних домов, один за другим приходивших к ним за водой и судачивших с О-Ханой и О-Аки о наводнении.
Около четырёх часов дня в дом Сатико явился первый посетитель — осведомиться, не пострадала ли её семья от наводнения. Это был Сёкити, сын того самого Отояна, на чьём попечении остался дом в Уэхоммати.