Голова старика была непокрыта. Впрочем, даже при большом желании такое вряд ли бы удалось. Его длинные жесткие лохмы беспорядочно торчали широко в стороны и высоко вверх. У концов серебристые с проседью, у корней свинцово-серые, они напоминали тревожные снежные тучи, из которых в любой момент обильно повалят хлопья.
«Так вот он какой, оказывается, повелитель зимней стужи, предшественник Деда Мороза!», – подумала Катя.
Она сделала пару шагов вперед и промолвила:
– Здравствуйте, Дед Трескун!
Старик никак не отреагировал, а продолжил в молчании заниматься своим делом. У него на коленях покоился большой молот, который он тщательно натирал рукавом, доводя до зеркального блеска. Тот был с длинной и прозрачной, как хрусталь, витой ручкой, в углублениях отдающей цветом старого окисленного серебра. Его ударную часть венчала так называемая лунница – повернутый рожками вверх месяц, – особый знак принадлежности к высшим силам тьмы и холода.
«Так увлеченно молот полирует, что не слышит ничего», – решила девочка, подошла ближе и повторно приветствовала старика.
Тот лишь ниже склонил голову, насупился и стал тереть еще интенсивнее, будто ее совсем и не заметил. Катя отважилась, подступила еще на шаг и громко сказала:
– Дед Трескун, вы меня слышите?!
Старик задрожал, словно начал наполняться яростью, отложил свое орудие и уставился на девочку. Взгляд был совершенно жуткий! Из темных и глубоких впадин, прикрытых нависающими косматыми бровями в нее вперились ненавидящие глаза, похожие на мутные безжизненные льдинки. Его уста медленно разомкнулись и испустили облачко морозной измороси. Оно ненадолго зависло в воздухе, слегка поколебалось из стороны в сторону и неожиданно изошло звуками.
– Добралась-таки, человеческое отродье! Унизить меня решила! – прозвучал глухой, будто рвущийся из глубокого мрачного колодца голос.
– Вовсе нет! – воскликнула Катя. – Я просто поговорить пришла.
Старик злобно скривился и исторг изо рта очередную партию инея.
– Пришла?! Поговорить?! Да ко мне испокон века на брюхе подползти страшились, лицо от земли на мизинец приподнять!
– Ползком до вас добираться очень долго получится, – ответила девочка, – времени на это совсем нет. Я только спросить хотела и дальше собиралась идти.
– Ах, ты, нечестивая! – в гневе затрясся Трескун. – Мало того, что перед всеми унизила, чарам моим не поддалась, будто я бессильный какой! Еще и на посмешище выставляешь! Времени у нее, видишь ли, на меня нет!
– Да вы неправильно поняли …, – попыталась объяснить Катя.
Но старик не дал ей договорить. Он вскочил и так затопал ногами, что по лесу покатился дробный гул, как от горного камнепада. От этого ближние к ним деревья зашлись крупной дрожью, словно от обуявшего их ужаса. А из-под ступней Трескуна в сторону девочки веером полетели острые, как лезвия, льдинки. Та успела вовремя отпрянуть и с возмущением выкрикнула:
– Вы что?! Так же нельзя с детьми! Вот Дед Мороз себе такого никогда не позволил бы!
Трескун, собравшийся, было, в очередной раз топнуть, так и замер с поднятой ногой. Затем медленно опустил ее и выпучил на Катю полные недоумения глаза.
– Это почему же?! – пробормотал он.
– Потому что он – добрый! Вот! – выпалила та.
Старик хлопнул себя по коленям и зашелся громким хохотом.
– Мороз! Ха-ха-ха! Добрый! Хо-хо-хо! – сотрясался он всем телом от безудержного смеха. – Ой, не могу! Уморила! Где ж ты такое видела?!
– Там, где я живу! – воскликнула Катя.
Трескун, несколько уняв смех, наставительно ткнул в нее указательным пальцем.
– Запомни, – пророкотал старик, – такого не может быть никогда! Он пуще моего лютует. Я только реки, поля и леса в ледяное железо молотом заковываю. А этот машет своим посохом, почем зря, лупит по всему, что ни попадется. Дерево подвернется, хрясь по дереву! То – сразу в щепки! Изба, по ней давай! От бревен – труха в разные стороны! Тут еще за детишек взялся. Чуть кто зазевается, хвать его и – в мешок!
– Как же вам не стыдно такое выдумывать?!?! – возмутилась Катя. – Он в мешке каждый год подарки приносит! И детям, и взрослым! Вот, кстати, что он мне кроме всего в прошлом году подарил!