Она выудила из кармана брелок, к которому была прикреплена связка ключей от дома, и протянула его старику. Это был необыкновенно симпатичный серенький плюшевый бегемотик с заплетенным косичкой задорным хвостиком. Трескун, склоняя голову то вправо, то влево принялся с любопытством его рассматривать. Показалось, что даже суровость немного поумерил.
– Занятная вещица, – протянул он. – Это кто ж такой будет-то без шерсти?
– Детеныш бегемота, – ответила девочка. – А шерсть ему не нужна, потому что он в стране живет, где всегда тепло, в Африке.
– Ну, ты навыдумывала, – нахмурился собеседник. – О Морозе, который людей одаривает вместо того, чтобы студить; о краях диковинных, где зимы не бывает. Заморочить меня хочешь? – и с недобрым прищуром глянул на Катю, будто снова попытался обнаружить подвох.
– Нет, что вы! – пылко возразила девочка. – Я пришла, чтобы узнать, почему вы до положенного срока явились? Ведь лето еще!
– Не смей при мне это мерзкое слово произносить! – начал снова раздражаться Трескун. – Какое лето, когда я – здесь!
«Вот характер-то! – сокрушенно подумала Катя. – Как зимняя погода: то чуть оттает, то снова холодом обдаст!».
Она повела рукой и сказала:
– Видите, вокруг листва зеленая, даже не желтая. Значит, до осени далеко. Ни грибы, ни ягоды, ни орехи не вызрели. Поэтому звери не успели на зиму припасы сделать. И как им теперь жить, чем кормиться?
– А я почем знаю?! – запыхтел морозной изморосью Трескун. – Меня это не касается! Мне сказали, пора, я и возник!
– Кто сказал?! – насторожилась Катя.
– Да не вникал я, времени не было! – отрезал старик. – Ждал, как обычно, на дне своего колодца, когда мое время подоспеет. Ну, задремал малость. Вдруг в ухо властно так: «Пора за дело!». Я, толком очи не разлепив, молот – в охапку и стрелой наверх. «Проспал!», – думаю. Сквозь сомкнутые веки, правда, почудилось, будто сверкнуло что-то, как каменья драгоценные. Вылетел, озираюсь, понять не могу: непривычно вокруг как-то. Не успел сообразить, что именно, смотрю, Лихорадки явились все до единой. Они, лишь только стужа устанавливается следом за мной бредут, чтобы людишек разить. Значит, ошибки быть не может: мой черед наступил. Я и не стал голову ломать, принялся инструмент налаживать.
Он взглянул на молот, мгновенно помрачнел и разразился криком:
– Видишь, видишь?! Из-за тебя все! Пока твою болтовню слушал, с молота блеск сошел! Разве тусклым молотом настоящий мороз дашь?!
Трескун снова затопал ногами и завопил во всю мощь:
– Ну-ка марш отсюда, пока не поздно!
Катя ловко увернулась от снопа вновь полетевших в нее льдинок и взволнованно сказала:
– Вас обманули! Я даже знаю, кто! Сейчас – не ваше время! Возвращайтесь в колодец!
– И не подумаю! – рявкнул старик, а затем громко призвал: – Эй, лихорадки-трясавицы, уберите ее с глаз долой!
Не успела девочка хоть что-то возразить или добавить к сказанному, как из-за ели выплыло двенадцать мрачных силуэтов. Они выглядели, как большие, в рост человека куски пыльной, разодранной в клочья мешковины. Сквозь их бесчисленные дыры можно было без труда рассмотреть окружающее. В верхней части каждого, то ли скрытые обрывками ткани, то ли беспорядочными нечесаными космами угадывались бледные, похожие на черепа оскаленные лики. Сначала эта отталкивающая ветошь безвольно полоскалась в воздухе, а потом будто ожила. Боковые лоскутья раскинулись подобно рукам в стороны, и фигуры заскользили в направлении девочки. Внешне схожие между собой они, тем не менее, вели себя и двигались по-разному. Катя вдруг снова вспомнила сказки Афанасьева и, кажется, начала различать этих несусветных злюк. Одна безостановочно тряслась; значит, именно она – Озноба. Другая заходилась надсадным кашлем; эта, наверное, Грудица. Третья закручивалась винтом; понятно, Костоломка. Четвертая время от времени сгибалась в поясе и подтягивала колени к животу; ни дать, ни взять, Скорчея.
«Фу! – поймала себя на мысли девочка. – Время нашла всю эту гадость поименно перечислять! Делать что-то надо!».
И она предостерегающе выставила вперед руку с наузом. Лихорадки задергались, зафыркали и принялись заходить то с одной, то с другой стороны. Приблизиться они не смели, но и не оборачивались вспять. Катя упорно продолжала оставаться на месте. Покружив так некоторое время и убедившись в тщетности своих усилий, трясавицы вдруг проделали следующее: резко и с шумом колыхнули своим рваньем. Со стороны звуком и движением это очень походило на то, как обычно на улице яростно вытряхивают половики. И действительно, вокруг них разом образовалось густое облако то ли пыли, то ли болезнетворных спор.