Они выходят из бурлящей толпы и сразу сворачивают в неприметный переулок. Улица уходит вниз, петляет, постоянно поворачивая. Красивые, украшенные цветами, каменные дома сменяются крепкими деревянные постройками, но через несколько поворотов и они меняются на гниющие трущобы. Зловоние неблагополучных улиц бьёт в нос: гнилые овощи, разбросанные прямо по дороге, запах бездомных, не мывшихся уже несколько недель к ряду, помои, выброшенные прямо посреди улицы. И всё это смешивается с солёным ароматом моря.
Постоянно оглядываясь по сторонам, Урс прижимает Руиля ближе к себе, резко дёргая капюшон парня, натягивая его ещё сильнее вниз. Они быстро доходят до своего дома. Ветхая лачуга, полуразвалившаяся и держащаяся на нескольких гниющих балках, служила им крышей над головой и оберегала от постоянно меняющейся погоды города. Из удобств лишь одна кровать, стол, стул и небольшой костёр для приготовления пищи, прямо посреди комнаты.
Урс ставит на стол корзину, начиная разбирать продукты. Руиль, повесив свою накидку на изножье кровати, подходит ближе. Взгляд падает на дырку на рукаве рубахи дяди.
– Опять порвалась, – говорит Руиль, показывая на прореху в ткани. – Давай зашью.
– Ниток нет, – бросает Урс и убрав корзину, начинает мыть овощи в наполненной дождевой водой бадье.
Руиль, закатав рукава, берёт в руки нож, начиная готовить. Через час незамысловатая овощная похлёбка начинает бурлить в глиняном котелке. Руиль разливает её по тарелкам.
– Приятного аппетита, – улыбаясь, говорит он.
Урс в ответ буркает с набитым ртом. Ест он медленно, ложка в руке дрожит. Снова зашедшись в кашле, Урс проливает на себя остатки похлёбки. Руиль подрывается к дяде, придерживая и гладя по спине. Кашель становится сильнее, а затем Урса тошнит кровью.
– Всё хорошо, всё хорошо, – бормочет Руиль, помогая мужчине подняться и лечь в кровать.
Вытерев тряпкой окровавленный рот дяди, Руиль подносит к его губам стакан воды. Урс пьёт жадно, нетерпеливо, проливая воду мимо рта.
– В этот раз я заработал гораздо больше денег, – тараторит Руиль. – Мы сможем купить лекарства. Я завтра же схожу…
– Нет, – тяжёлым, но твёрдым голосом произносит Урс. – Не трать деньги на бессмыслицу.
– Это не бессмыслица! Это… – Руиль начинает плакать.
– Руиль, – Урс заглядывает племяннику в глаза. – Я умру, и ты ничего не сможешь с этим сделать. Не трать свои силы на бесполезные вещи. Никакие лекарства мне уже не помогут. А деньги ты копи, откладывай, скоро они тебе пригодятся.
– Но…
– Никаких но, Руиль, – качает головой Урс. – Это жизнь, а жизнь любит играть в жестокость. Чем быстрее ты это поймёшь, тем лучше будет для тебя же.
Шмыгнув носом, парень кивает. Сев на край кровати в ноги больному, Руиль поднимает с пола лиру и начинает играть нежную грустную мелодию.
Глава 2. Наёмники.
– Спой мне, – просит Урс охрипшим, еле слышным голосом.
Вот уже несколько дней он был прикован к кровати и даже есть не мог самостоятельно. Лицо мужчины осунулось, впавшие щёки заросли щетиной, кожа обтянула кости, выделяя каждый острый угол тела.
Руиль не мог смотреть на дядю без слёз, поэтому старался не смотреть вовсе. Пальцы парня дрожали на струнах лиры. Песня плакала за место него.
– Хорошая… песня, – сказал Урс. – Твой отец тоже… писал хорошие песни.
Руиль убрал лиру в сторону и положил голову на притянутые к груди колени. Он знал, что после упоминания отца дядя всегда вспоминает дни своей молодости.
– У него был… был красивый голос. Но у Фуиэль он всё равно… был лучше. Знаешь, иногда мы делали ставки. Приезжали в город, а потом… ох, а потом Турдьэр и Фуиэль выступали на разных концах площади… Твоя мама всегда собирала больше денег.
Урс хочет рассмеяться, но получается лишь надрывно закашляться. Руиль подаёт дяде стакан с водой, но тот отмахивается от него. Тяжело сглотнув, Урс продолжает:
– Знаешь, у твоего отца было всего три вещи, которые он любил больше жизни: его жена, его музыка и эта лира.
Урс поворачивает голову и заглядывает Руилю прямо в глаза.
– Береги, береги эту лиру. Береги так же… как самого себя.
Несколько минут Урс лежит, почти не дыша, и молча смотрит на Руиля посеревшими глазами.
– А теперь иди, – наконец говорит он. – Не отлынивай… от работы.