Закончив со всеми процедурами, Руиль выбирается из чана и, оставляя за собой мокрую дорожку, шлёпает до скамеек, где лежат полотенца. Он вытирается насухо и влезает в заранее приготовленную одежду. Простой белый хитон висит на теле мешком, и даже золотой закрученный пояс, которым Руиль подпоясывается, не исправляет положение. Вместо привычных кожаных сапог – сандалии на плоской подошве, крепящиеся к ноге с помощью тонких кожаных шнуров. Руиль долго мучается с их креплением, не понимая, как они устроены. Он забирает из своих старых вещей, пыльных, провонявших потом и уже не пригодных для носки, кошель с деньгами и цепляет его себе на пояс. Всё остальное не представляет из себя большой ценности. Руиль кивает мужчине, и тот отворяет дверь, за которой ведущая наверх лестница. На этот раз мешок на голову ему не надевают. Мужчина ведёт его по узкой, неудобной лестнице: ступени слишком маленькие, и шагать приходится часто и маленькими шагами. Спустя пятьдесят три ступени, счёт которым Руиль вёл, чтобы хоть как-то занять мысли, перед ними возникает дверь. Абсолютно неприметная, самая обычная, с немного пошорканной поверхностью. Мужчина толкает дверь и проходит вперёд. Руиль идёт следом и оказывается в маленькой каморке, полутёмной и пыльной. Её освещает слабый, тусклый свет, и бард не понимает, откуда он исходит, пока мужчина не давит рукой на стену. Та неохотно, с тихим скрипом, уходит вперёд, а другая её сторона, наоборот, назад. Повернув стену на девяносто градусов, охранник кивает Руилю в стороны открывшегося проёма. Бард вздыхает и заходит в залитое светом помещение. Стена за спиной с глухим стуком закрывается.
Комната, в которой оказывается Руиль – огромный зал, сияющий белизной и золотом. Первое, что бросается в глаза – огромный балкон вместо стены, с которого открывается вид на залитый солнцем город. Отполированный до зеркального блеска пол украшен искусной мозаикой с изображением раскидистого древа, листва которого сверкает изумрудом драгоценных камней. Гладкие белые колонны с золотыми узорами в виде лозы поддерживают куполообразный потолок, который тоже украшен мозаикой. Изображение темнокожей остроухой женщины в ореоле солнечных лучей и держащей в ладонях, с которых капает жидкое золото, человеческое сердце.
«Богиня...» – понимает Руиль, разглядывая рисунок.
А в самом центре зала, буквально в нескольких метрах от парня, стоит широкий золотой трон. Его сиденье и подлокотники обиты красной тканью, а спинка сделана в виде солнца, лучи которого расходятся полукругом. На троне сидит женщина в золотом блестящем платье и короной со звездами. По правую руку от неё стоят несколько фрейлин, а по левую – Гая.
При виде наёмницы Руиль напрягается. Гая машет ему рукой, но бард игнорирует её попытку дружелюбности. Он слышит возбуждённые, испуганные перешёптывания фрейлин, которые, не скрываясь, рассматривают его с головы до ног. В их взгляде он читает отвращение и страх. Эти эмоции на чужих лицах вызывают внутри парня странную смесь грусти, злобы и мрачного удовольствия.
Руиль встречается взглядом с королевой. Большие и уставшие фиолетовые глаза смотрят на него спокойно, без капли интереса или отвращения. Королева медленно встаёт. Её величественная фигура передвигается плавно, аккуратно, будто парит над полом. Она останавливается в нескольких шагах от парня, и это позволяет ему разглядеть узоры старости на её лице. Но даже несмотря на морщины, собравшиеся в уголках глаз и губ, статная красота королевы видна невооружённым глазом.
– Ты так похож на неё, – произносит она на общепринятом с лёгким, почти незаметным акцентом тихо и как-то тоскливо.
– Вы о моей матери? – спрашивает Руиль.
Королева кивает.
– У неё был такой же свободолюбивый взгляд.
– Значит... это правда? Вы моя бабушка?
Вопрос Руиля заставляет кого-то из фрейлин возмущённо вскрикнуть, Гаю улыбнуться, а королеву вздёрнуть удивлённо бровь и ухмыльнуться одним уголком губ.
– Значит, наёмница так решила меня представить? – говорит королева и качает головой. – Что ж, это не так и далеко от правды. Твоя мать, Фуиэль, была моей фрейлиной, но относилась я к ней, как к собственной дочери.
Руиль видит осколки боли в глазах напротив, что царапают сердце королевы при воспоминаниях о погибшей девушке.
– Если хочешь, ты можешь считать меня своей названной бабушкой, Руиль.