То был первый, но не единственный случай, когда он почувствовал, что его обволакивает подвижная, неустойчивая оболочка влажного воздуха. Он ощутил и чрезмерный запах – смесь земли, плесени, крахмала и – мистер Клайн не ошибся – пахучего сыра. Его мир никогда не был таким предательским или опасным. Он ударил еще раз, сделал четвертую попытку. Опять в пустоту. Близнецы теперь смеялись над ним. Старший из них, Сай, выпростал руку из повозки, чтобы затащить внутрь своего младшего несносного дружка. Он тоже спешил уехать отсюда. Как и лошади. Они тащили вперед, несмотря на натянутую узду, и напрягали деревянные тормозные колодки на колесах, хотели домой. Запахи леса пугали их, так же как и ночные бабочки. Густой зыбкий налет ночных бабочек атаковал уши и волосы всех, собаки, лошадей, Клайнов – не одного Альфреда. Ночь клевала их в голову. Близнецы потешались над ним: «Да это всего лишь маленькие бабочки, хлюпик». И Альфред еще раз рассек воздух отцовской тростью-колотушкой. Он не мог сказать, что это случайность. Его насилие теперь было решительным и целенаправленным. В первый раз, мальчишкой, уже почти подростком, он дал волю своей ярости и на мгновение стал ее рабом. Ему хотелось почувствовать на конце трости настоящую кровь и плоть. И он обрушил семейную трость на правую щеку Сая, крестил свое оружие кровью.
В процедурной Бузи теперь сжимал кулаки с такой силой, что в ладонях остались следы ногтей. Он почти не заметил поначалу, когда сестра подошла к нему, чтобы подготовить его живот ваткой, обмакнутой в карболовую кислоту. Он все еще оставался погруженным в ту последнюю бесславную субботу с Клайнами, ехал с Саем, подранным и окровавленным близнецом, в подпрыгивающей повозке, спешно возвращавшейся в город; Сай больше не смеялся, дружба между ними кончилась, а передняя сетка от насекомых потемнела после метели бабочек, слетевшихся на ежегодную конференцию чешуекрылых. Альфреда тоже трясло, тошнило. Сердце его порхало собственными неустойчивыми флуктуациями. Тогда и теперь. Он чувствовал давление на стенку брюшины – давил не только шприц, но и успокаивающая рука сестры. Сделав глубокий решительный вдох, она вонзила иглу, которая проколола его кожу с негромким хлопком, – сестра продавила иглу сквозь жировой слой в мышечный и впрыснула сыворотку.
4
Субрике позволил себе вольности. Его издатель просил у него тысячу восемьсот «развлекательных» слов – «сделайте из этого что-нибудь, Су!» – а просить сделать что-либо из материала, добытого им на Аллее славы, означало просить слишком много. Ему поставили задачу написать хвалу мистеру Алу, певцу и композитору, и объяснить молодым читателям, которые, возможно, ничего про него не слышали, почему его так любили современники и почему он заслуживает того, чтобы оказаться в одном ряду с бюстами и статуями полковников и генералов, уроженцев нашего города.
Что он сделал, чтобы заслужить медаль «За достоинство»? Выяснять это было работой для какого-нибудь серенького подмастерья, и Субрике подготовился к скучному разговору. К тонкому действу, которое он утолщит за письменным столом.
Но как только утром в день церемонии он увидел Альфреда Бузи, который в одиночестве шел в направлении возбужденного собрания имевшихся в наличии важных персон, семьи и прессы, пришедших на открытие бюста, он почувствовал, что может обнаружить, там и тогда, более богатую историю, воистину кровавую. Певец был обмотан бинтами. Он являл собой комичную одинокую фигуру с полускрытыми ртом и носом, в большом не по размеру костюме с вульгарным тщеславием медалей – поколение певца при любом удобном и неудобном случае выставляло свои награды напоказ. Кажется, был какой-то немой фильм, детский мультик, – названия Субрике не мог вспомнить, – в котором был представлен скорбный комичный герой, чем-то похожий на этого ободранного типа, ходячая жертва неудачного бритья. «Капитан Йод» – вот как он назывался.
Человек из «Личностей» предположил поначалу, что Бузи стал жертвой пожара, может, несчастного случая на кухне, в особенности когда увидел к тому же, что у него забинтованы запястье и рука. У старика, вероятно, загорелось растительное масло. Субрике тут же сочинил аккуратную метафору о краткой вспышке знаменитости и более корявую о выгоревшем таланте, ибо он не был автором, старавшимся держаться подальше от штампов и театральности. Тем не менее, когда он представился, за те полчаса, что отводились для интервью перед речами и открытием бюста, ему все же удалось узнать правду или по меньшей мере версию правды, которую предлагал Альфред Бузи. Он заявлял, что его атаковал ночью внутри его дома голый ребенок. Мальчик, чтобы быть точным. Бузи не сомневался в том, что это было не животное. Например, кот. Или даже обезьяна. Он не то чтобы видел мальчика, нет. Но столкновение было настолько тесным, что он ощутил его кожу, отсутствие волос на ней, ее… он затруднился в выборе слова, но все же сказал «человеческое происхождение». «Ни малейших сомнений в том, с кем или чем я столкнулся, – сказал он. – Я узнал его запах. Это запах детей, мальчиков».