Хорошо одетая подруга Бузи предпочитала держаться подальше от официальных лиц и знаменитостей, поэтому ее почти не оказалось на черно-белых фотографиях, которые он перебрал тем днем в «Личностях» и принес на свой стол. Он видел только ее коротко стриженные волосы и плечико «от портного» ее искусно скроенного жакета на заднем плане на одной или двух фотографиях. Но даже без фотографии с более крупным планом, которую он мог бы изучить за своим столом, он легко вспомнил бело-голубой бандок, легко, словно прядь тумана, наброшенный на плечо, и маленькие цветные туфельки с изогнутыми каблуками. В особенности ему понравилось выражение тихого недоумения, которое сохранялось на ее лице, и ее юбка, кайма, то, как она трепыхалась на ветру, почти не сопротивляясь ему, но и не сдаваясь полностью. Сосредоточиться на ком-то другом было затруднительно.
Теперь ему было уже трудно сосредоточиться на статье для «Личностей». Субрике пришлось принести на стол стаканчик кларета – с бутылкой, – а еще он по своей привычке, действовавшей, когда он работал один, расстегнул пуговицы на ширинке и ослабил ремень. Чтобы можно было пошире вздохнуть, говорил он. Может быть, по этой причине его статье, несмотря на ее поспешную публикацию и сомнительную полемичность, удавалось к тому же казаться похотливой и хищной, не уступающей тем существам, которые были названы в тексте. Он сплел историю взволнованной версии нападения, изложенной Бузи, и уверенности пострадавшего в том, что повреждения ему нанес ребенок. Но причесанный отчет Субрике избегал указания на то, что это был мальчик, чего требовал Бузи. Воздействие на его читателей будет, скажем, более сильным, если образ, который должен возникнуть перед их мысленном взором, будет образом обнаженной девочки, если они будут воображать, ее маленькие конечности, обвившиеся вокруг состарившихся конечностей мистера Ала в любом месте, которое читатели дадут себе труд вообразить, ее зубы и ногти, вонзившиеся в его плоть, ее тело, влажное, упругое, пахнущее (подробность из описания Бузи, понравившаяся Субрике) картофельной шелухой. К этому он добавил последние новости, источником которых были попрошайки и бродяги, которые (поскольку сон среди кустов, под тряпьем и подшофе не воспрещался только в дневное время) были вынуждены покидать сад Попрошаек и наводнять («оккупировать» – сказал бы он) богатые, приличные, более теплые кварталы нашего города в надежде по меньшей мере устроить банкет из остатков наших трапез, пообедать в «Ресторане отходов».
Бузи был не единственным, кто подвергся нападению бездомных, диких бродяг, заморышей, писал он, а его вилла была не единственным взломанным домом. Ограбления и нападения совершались на прежде респектабельных улицах, возвращение домой по которым вечером с бумажником в кармане и на чуть нетвердых после выпивки ногах вместо удовольствия могло теперь обернуться неприятностями. К одиноким женщинам и семьям приставали нищие, требующие подарков и услуг всякого рода, включая и те, что не поддаются описанию. Туристам докучали, на них нападали. Торговцам приходилось укреплять двери и окна своих заведений. Наблюдался всплеск ограблений. И опять Бузи оказался не единственным человеком, кому в последнее время пришлось в темноте с тяжелой тростью и бьющимся сердцем спускаться по лестнице, чтобы прогнать незваных гостей. И он был не единственным, у кого после этого остались шрамы. Что-то следовало предпринять, чтобы остановить разложение («чт – т не тл жн е, чт – т эффективн е, чт – т радикальн е»); в противном случае наш город будет контролировать не полиция, а племя рычащих городских дикарей, «одетых двуногих», для которых наши современные улицы и проулки станут тем, чем овраги и тропинки были для естественных дикарей древности: «Эт т г р д стал их джунглями».
Конечно, эти соображения не принадлежали Субрике лично. Ему нравилось думать, что природа наделила его щедрым сердцем, но не настолько щедрым, чтобы из принципа замотать увлекательную историю. Он считал своим долгом сообщить (хотя и не подкрепляя сообщения никакими свидетельствами), что среди жителей районов, близких к саду, начинается движение за то, чтобы взять закон в свои руки. Нищие будут изгнаны из города вместе со всеми голоштанниками и бродягами, которые стали источником беспокойства на улицах. Если среди горожан, писал он, и раньше были «экстремисты», которые не могли не видеть в этой голытьбе, обитающей в парках, «чел веческие тбр сы, к т рые ср*т и сс*т, как с баки», то какое право имел он, – человек, у которого, как это ни печально, нет семьи или средств, которые нуждались бы в его защите, – говорить, что этих людей не следует изгонять из города, подобно собакам, вместо того чтобы привлекать угощениями и лакомыми кусочками? Он процитировал одну из песен Бузи (очень кстати, как показалось ему): «Вчера ты объедки давал собаке, / К утру она изголодалась до драки», хотя Бузи имел в виду мужей или любовников, а не каких-то там дворняжек.