7
День уже клонился к вечеру, когда Бузи, лишенный туфель и всего своего карманного достояния, добрался до дверей своей виллы и достал второй – спрятанный в выемке за дверной рамой – ключ. Спасибо Алисии за ее предусмотрительность; она последняя и держала в руках запасной ключ. Он сомкнул пальцы на ключе, к которому прикасались ее пальцы, и ощутил ее тепло, единственное тепло, которое не проходило. Он подумал о ней – и она заговорила, сказала, что ему следует поменять замок, ведь теперь основной ключ в нечистых руках. И еще ему нужно сменить его мокрые носки и не гулять в такую погоду. И вообще сменить все. «Я тебя люблю, как сточную канаву», – произнес он свою утешительную мантру, которую непременно вспоминал, когда она удивляла его своим бездыханным голосом, когда он искренне жалел себя.
А кто бы и не пожалел себя в такой день? Для него это была суббота потрясений и синяков, началась она с прокола, а завершилась грязной лужей. В последние минуты неустойчивого волочения Бузи от сада к вилле день натянул на себя сумку грубых плотных туч, а потом расстегнул ее, и она пролилась сильным дождем. Мы в нашем городе привычны к неожиданным небесам, как это у нас называется. Вот мы наслаждаемся голубым шартрезом небес, погода одевает нас в шорты и рубашки. И вдруг, через мгновение, ты и шага еще не успел ступить, как свинец, олово и сланец опускаются тебе на голову, внезапные, как смерть, и опорожняют свои ведра на наши головы. И потом, не успеваем мы еще стряхнуть с себя воду, как возвращается солнце, жилистое и тяжелое, и то, что мы могли счесть за насилие дождем, превращается в причину для свежеликого счастья. Мы облизываем наши губы. Их вкус изысканно прекрасен.
Сам Бузи не мог чувствовать этого промозглого счастья, хотя прежде испытывал его много раз и узнавал сейчас в улыбках немногих ищущих убежища прохожих на набережной и парочки на велосипедах, радующейся лужам, на лице повара из рыбного ресторана, который по своей традиции выкинул под дождь кусок черствого хлеба, чтобы «напитался». Никто не протянул Бузи руку, не спросил, не требуется ли ему помощь, хотя его повреждения и немочь наверняка бросались в глаза. Они замечали только еще одного древнего горемыку, а горемыки всегда медленно волочат ноги, всегда в грязи, в крови, пьяны, неухожены. Дождь умоет и протрезвит его. А что могут сделать они?
Бузи, однако, был рад, что в эти последние минуты своего бегства не попался на глаза соседям или знакомым. Сумерки помогли ему, защитили его приватность и скрыли от прохожих то, о чем он не мог не думать в этот момент как о своем позоре. Его свинец и олово не уйдут, не пустят в город солнце. У него украли счастье вместе с его талисманом и ключом от дома, а он был стар и достаточно мудр, чтобы позволить своему огорчению выветриться полностью. Он вымарался в грязи, промок и устал, но, чтобы излечиться от этого, имелись простые средства. Его многочисленные царапины и синяки со временем исчезнут, даже самые последние. Его макушка пульсировала с частотой в двенадцать долей в такте. Он провел рукой по виску, поморщился от боли, ощутил содранную проплешину кожи от удара ногой человека в саду, такой бессмысленный удар изношенной туфлей; кровь уже, несмотря на дождь, начала сворачиваться в кружевных складчатых ссадинах. Голова у него была холодна, как глина. «Все кончилось», – сказал ему человек в саду. Но он ошибался. Его удар – в отличие от ограбления – был ничем не оправдан, излишен, а потому его последствия останутся навсегда.
В эту минуту, если Бузи и надеялся найти какое-то скудное утешение в ограблении и избиении, то вот оно, вот что он понял на пути между садом и набережной, вот что подразумевал прощальный пинок: его публичная жизнь достигла критической точки. Позади была слава, впереди – забвение. И, вероятно, ничтожность. Неужели пришел конец мистера Ала? То была не худшая перспектива – логика того расклада, который он получил в жизни при сдаче, при рождении и который будет побит козырями в его старости. С картами всегда так и было. Беда с талантом (а также с красотой, что, несомненно, обнаружила Терина) состояла в том, что он выплачивался вперед, единовременно. Используй его на полную, и день, когда он будет растрачен, неминуем. Но хотя мистер Ал с большой долей вероятности навсегда сойдет со сцены после вечернего концерта в шатре и занавес опустится за его последней песней, у Альфреда Бузи, что бы он ни чувствовал на ступенях своей виллы, останутся его стихи для исполнения без публики, останутся его частные мелодии.