Ветерок с океана усилился, добавив мускулов приливу и разбудив галечные литавры на берегу. Ветер взывал к вниманию, дребезжа ставнями виллы и оконными рамами. Шелестели листья на деревьях – шепчущий хор для солиста-океана. За мощеной площадью, где могли разворачиваться автомобили, развлекающийся шквал мусора создал на какое-то время иллюзию невесомости мира, он подбирал и расшвыривал обрывки водорослей и бумажных пакетов, даже чью-то сорванную шляпу, словно все это весило не больше пены. Капризные порывы ветра очистили от мусора один конец набережной, а другой (тот, где стояла вилла Бузи) этим мусором забросали. Его вилла казалась теперь не безопасным местом, а осажденным замком, причем (отрицать это и дальше Бузи уже не мог) требовавшим некоторого внимания. Он остановился, чтобы разглядеть ее – дом, такой важный для него, и увидел сквозь другие, более жестокие, очки. Снаружи вилла выглядела убогой, это не оставляло сомнений, и, возможно, нелюбимой. В чем-то походила на него. Даже входная дверь, изготовленная еще до его рождения из прочнейшего тарбонового дерева (которое, как говорили, переживет и металлическую плиту), была настолько изъедена солеными ветрами и столетием штормового моря, что разбухла, стала грубой на ощупь, как ствол живого дерева.
Длинный запасной ключ вошел в скважину не без сопротивления – старческие запястья Бузи потеряли гибкость, – механизм замка повернулся неохотно, словно чувствуя, что его дни сочтены. Даже центральная прихожая была мрачной и неприветливой. Бузи вдруг вспомнил, что, когда он был мальчиком и возвращался домой из школы, его всегда приветствовали. Мать выкрикивала его имя своим бодрым, но «меня-не-беспокоить» тоном, или же горничная Кла (он так и не узнал ее полное имя, и – вот что было позорно – его родители тоже) спешила по коридору, протирая на ходу своей тряпкой стакан фруктового сока, отчего первый глоток нередко пахнул жидкостью для полировки дерева. Или же выбегал их маленький терьер, работая одновременно зубами и хвостом: лаял, требуя внимания, и махал хвостом от радости. Или же – что случалось редко – его отец мог рано вернуться с работы и тогда кричал ему: «Альфред, Альфред, покажи свою мордочку. Расскажи мне все, что с тобой случилось сегодня. Нет, лучше скажи мне одно. Что лучшего с тобой случилось».
Потом была Алисия. Она никогда не разочаровывала его, не говорила голосом «меня-не-беспокоить», когда он возвращался домой. Не имело значения, уезжал ли он на гастроли на месяц или уходил в город на час, она всегда целовала кончики пальцев и прикладывала их к его губам, потом позволяла ему коснуться губами линии волос на ее лбу, не совсем чтобы поцелуи чопорной, все еще влюбленной, но сдержанной пары. Это малое пространство за шелушащейся дверью между ревом океана и спокойствием комнат предназначалось только для пальто, зонтов и туфель, но было тысячекратным свидетелем их объятий и воссоединений, а потому хранило для Бузи нежные воспоминания. Они, держа друг друга за талии, шествовали в коридор дома, где никогда не было тишины, даже если его звуки были самыми обыденными: скворчание сковородки, треск поленьев в водонагревателе, хлопки штор, потрескивание досок виллы, позвякивание персидских колокольчиков, приведенных в действие кем-то подошедшим к двери кладовки, или просто звуки сквозняков – объект ненависти современных архитекторов и в то же время дыхание дома.
Сегодня, в эту катастрофическую субботу, еще далеко не закончившуюся, никто не встречал его в прихожей, и в коридоре не было ничего, что приветствовало бы его, кроме гулкого бремени вдовства и страха перед тем, что он постепенно утрачивает связь с любовью. Потому что любовь, как талант или красота, выплачивается единовременно и может быть растрачена. Она похожа на дом: нуждается во внимании и ремонте, а иначе приходит в негодность.
На полке в кухне лежали более дюжины нераспечатанных конвертов. Бузи перебрал их дрожащими руками. Что там предлагал ему племянник всего несколько дней назад, когда открывали его бюст? «Читай, например, письма, которые получаешь. Оставайся на связи. Попытайся отвечать на них». Этот сомнительный совет тогда не имел никакого смысла, но теперь казался уместным. Терина, вероятно, видела непрочитанные письма, когда приезжала той ночью, и сообщила об этом своему нетерпеливому сыну. Теперь Бузи наконец сможет узнать, что в них. Найти то, которого он опасался; впрочем, поиск не потребовал никаких трудов. Оно было самое представительное, набитое документами, а на конверте значилось название компании-отправителя. Адресовано оно было – немного странно – АЛЬФРЕДУ БУЗИ, горожанину. «Дорогой мистер Бузи, – начиналось письмо. – Простите нас за нашу самоуверенность, но…» Он никогда не видел «но», начиненного такой лестью и понуждением.