Не состояла ли еще одна шутка времени, дополнительная шутка возраста, в том, что родители, по мере того как седели и слабели умом, были счастливы становиться наследниками своих детей? То есть наследовать их привычки и убеждения, не состояние. Сначала ты наследуешь от своих собственных чад. Потом от внуков. И учишься у них. Теперь они набрались мудрости. Молодые первыми обращают внимание на новинки. Они наши предшественники из будущего, и мы должны подражать им. Ему пришло в голову, что Терина подражала сыну. Она с каждым днем все больше походила на Джозефа, начинала напоминать его внешне – тот снисходительный жест рукой: «Почему бы тебе не?…» Этот вопрос исходил от одного и от другой. Она во всем следовала ему, вместо обычного и ожидаемого противоположного, когда ребенок становится зеркалом своих родителей. Нет, теперь она стала ребенком. Она сдалась и подчинилась Джозефу, как этого можно ожидать от любой любящей матери, делала все, что могла, чтобы походить на него, угождать ему, хотя он в это же время изо всех сил старался не стать похожим на нее. Что ж, Бузи нет нужды хлопотать на сей счет. Он, Бузи, не попадется ни в чью ловушку. Он не станет ничьим наследником. И они не станут его наследниками.
Бузи нужно было стряхнуть с себя угрюмость. Он прошел назад по коридору в прихожую, опять открыл большую дверь на улицу, чтобы вернуть запасной ключ Алисии на его место в нише – в понедельник он закажет себе другой – и посмотреть на уже начинающую темнеть набережную и посчитать свои подарки судьбы. Как ему повезло в жизни, что из его дома открывался этот вид – через залив, через океан, достаточно широкий и большой, чтобы чуть изгибаться дугой вместе с колоссальной кривизной Земли, как ему всегда хотелось верить. Никто никогда не построит на этом месте ничего, что бы ни случилось с его домом или леском, где он так часто играл мальчишкой. Его город сохранит этот вид, что бы ни требовали от него эти письма. Он прислонился к внутреннему косяку двери, наблюдая за тускнеющим днем, – справа светлее, слева темнота наступает активнее. Вечерний ветер, набиравший силы на набережной, разогнал то малое тепло, что оставалось, потом пересек наш знаменитый залив, расшевелив его воды, волнистые и яйцеобразные, как меренги, чтобы окончательно прогнать свет. Теперь не было видно ничего, кроме мигающих навигационных буйков, собравшихся в кучку оранжевых фонарей заякоренных лодок и рассекающих ночь белых лучей маяка на острове Форт. Никаких иных звуков, кроме журчания расшевеленного приливом галечника на берегу и отрывистых вскриков стихоплетствующих чаек.
Несмотря на ужасы дня – а точнее ужасы недели, – Бузи не чувствовал того возбуждения, в котором пребывал, когда вернулся домой, стал разбираться с письмами на кухонной полке и задумался над тем, что произойдет после его смерти. По правде говоря, письма его успокоили. Он слышал, что чем больше несчастий переносит человек, тем меньше они его волнуют, тем меньше досаждают ему. Напротив, они делают его сильнее, а потому каждое несчастье следует торопить и приветствовать. А злость была «предвозвестником мужества», продуктивным сотрудничеством ненависти и сердца, которое превращает цыпленка в боевого петуха. Что ж, подумал Бузи, он получил свою долю злости и несчастий, а потому теперь вправе ждать притока бесстрашия и силы. Его микрофону снова придется превратиться в мегафон. Ну и хорошо. Он глубоко вздохнул и усмехнулся в знак признания переделки, в которую попал, и решений, которые ему предстоит принять.
Вздохи и усмешка, конечно, причинили ему боль. Под перепачканной, мокрой одеждой Бузи чернели его ребра и живот. Ноги болели от тягот прогулки босиком домой из сада Попрошаек. От неожиданного ливня он промок до нитки. Царапины на его лице напряглись, они натягивались и жгли кожу, когда он открывал рот. Он пока еще не стал боевым петухом. И певчей птицей тоже не стал. Как бы он ни старался, он никому не мог обещать выступления, которым можно гордиться, или хотя бы приличествующего внешнего вида. Он собирается вернуть медаль «За достоинство». Нет, ему было ясно, что он не должен появляться на сегодняшнем концерте и не появится (точно так же он не мог бы вынести второго прокола и инъекции сыворотки против бешенства; два этих решения, казалось, были связаны каким-то образом, вот только он пока не мог понять каким). Как он сможет петь? Как сможет играть? Как он сможет произнести благородную и героическую речь об ужасах, которые видел сегодня, всем этим важным шишкам и влиятельным персонам в шатре и толпам снаружи, когда он едва может стоять, не опираясь на дверной косяк, когда он вообще не выносит публичных выступлений?