Когда стук раздался снова, Бузи пригнулся, насколько позволила ему боль в брюшине, и отступил из кухни. Он бесшумно поднялся по лестнице к окну своей спальни, из которого мог посмотреть на мусорные бачки и в общий двор. Он ожидал увидеть попрошаек. Но у его дверей стояла женщина. Лица ее он не видел, но по непокорным волосам и экстравагантной одежде он понял, что это соседка-студентка – ей и нужно-то было всего пересечь двор от «Кондитерского домика», – та самая, которая сказала: «Она идет на снос», даже не подумав о том потрясении, которое вызовут ее слова, та самая, которая бесцеремонно спросила у него на улице: «Что вы с собой сделали?»
8
Терина заранее прибыла в сад, где должен был состояться концерт. Она пришла прямо из «Бристольских павильонов» чуть навеселе и отнюдь не в терпеливом настроении. Водитель такси, прежде чем уехать, дождался, когда она пересечет улицу в лучах предзакатного солнца и исчезнет за кустарниками и монументами Аллеи славы. Запах ее духов некоторое время еще оставался в машине, как и ее образ в зеркале заднего вида. Терина всегда знала, когда за ней наблюдали. Внимание, которое она привлекала к себе, было иного рода, чем то, которое прежде на протяжении многих лет сопутствовало Бузи. Внимание к нему было вниманием узнавания, ее же разглядывали глаза незнакомцев, мужчин и женщин; они оценивали ее фигуру, одежду, удивлялись. Она была мимолетным зрелищем, опровержением времени. Но она понимала, почему у Джозефа на этот счет может быть другое мнение. С его подросткового возраста она была причиной его непреходящей неловкости. Потому что для Терины – как и для многих женщин – акт соблазнения состоял не в раздевании, а в одевании, вот почему у сына ее одежда вызывала чувство неловкости. У Джозефа вид выряженной Терины вызывал такое же чувство стыда, как и тогда, когда он случайно застал ее в чем мать родила, увидел, на его взгляд, нечто столь же непривлекательное, худое и невыразительное, как палка швабры. «На тебя никто не смотрит, мама, – сказал он ей не так давно. – Тебе нравится думать, что тебя замечают, но это не так». Но Джозеф только обманывал себя и ставил мать в неловкое положение.
Иногда знать, что на тебя смотрят во все глаза, становилось тяжелым бременем. Ее тело напрягалось. Она с трудом могла идти естественной походкой. Но по большей части ей нравилось, когда за ней наблюдали, и ее не очень заботило, что ее могут счесть хорошо одетой старухой или фальшивой и неестественной, как бумажная роза. Пристальные чужие взгляды ободряли ее, подтверждали ее красоту и придавали самоуверенности. А потому она неторопливо – ее новые туфли немного жали при быстрой ходьбе – прошла мимо ряда почетных граждан в бронзе, читая – часто в первый раз – лаконичные надписи под многочисленными бюстами: ученый, инженер, генерал, человек, который был послом в Вашингтоне и Риме, редактор, мэр, шеф-повар.
Ни одной женщины в этом ряду не было. Она никогда не могла представить себя отлитой в бронзе или установленной на пьедестал, пока – что случится довольно скоро – ее прическа не перестанет быть модной, а ее платье не состарится в костюм. Что она сделала за прожитые десятилетия, кроме того, что родила единственного ребенка и была доброжелательной, когда могла? Впрочем, Джозеф, черствый и вызывающий у нее ярость сын, может в будущем и забраться на пьедестал: ДЖОЗЕФ ПЕНСИЛЛОН, лесоторговец, застройщик, богатейший до сего времени мэр города. Джозеф уже сказал – когда они проходили мимо пустой ниши на Аллее славы в день торжественной церемонии открытия бюста дяди Альфреда, – что здесь зарезервировано место для него. Словно наш город признавал только славу и таланты мужчин, какими бы беспринципными они ни были, а все женщины походили на нее – оставались женами или матерями, или просто мимолетными зрелищами, на которые пялились, дивясь, незнакомые люди, не больше.
Терина подошла к бюсту певца, все еще блестевшему новизной и не опороченному патиной, хотя птички вовсю постарались, чтобы оставить белые разводы на его черепе. Скульптор подмолодил его, придал беззаботный вид, тогда как ее зять, насколько она знала, почти всегда нес на себе груз забот. Терина не могла забыть, каким видела его несколько часов назад. Он казался хромым и медлительным, сколько сил ему приходилось тратить, чтобы одолеть несколько ступенек или даже подняться на низенький поребрик, как его, казалось, мучила боль, как он был сначала странно вздорным, а потом необычно возбужденным, когда стучал костяшками пальцев по стеклу под кабинетом Джозефа. Она была потрясена, когда сама подошла посмотреть, что там выставлено в окне, и увидела, что вывело из себя Альфреда. Ее бы тоже вывело.