Ее сын не то чтобы ударил этого человека, но жестко толкнул его в грудь и направил плечом прочь.
– Не смейте прикасаться к моей матери, – сказал он так, словно ее честь нуждалась в спасении, хотя он уже к этому времени, вероятно, понял, что на страницах «Личностей» пострадала его честь. – Что вам от нее надо?
– Я пытаюсь ее очаровать. – И опять эта язвительная улыбка. Субрике, хотя и разменял шестой десяток, был выше ее сына и тяжелее.
– Убирайтесь. Она не очаровывается. – Мужчины снова встали в воинственные позы, уперев пальцы в грудь соперника, как мальчишки в школьном дворе. – Моей матери это ничуть не нравится, – сказал Джозеф, отступив назад всего на полшага; теперь он пытался очистить свою рубашку от чернильных отпечатков, оставленных пальцами Субрике.
Тут Джозеф был прав. Ей не нравилось поведение как одного, так и другого. Если бы они оба отошли, она, возможно, смогла бы вернуть себе присутствие духа. По непонятной причине больше всего ее озаботило то, что женщина в узорчатом платье наблюдала за этим конфузом, и теперь у той появлялось второе основание, чтобы почувствовать свое превосходство. Терина чувствовала, что половина разговоров в шатре смолкла на полуслове – пришедшие на концерт замерли в предвкушении настоящей драки или обмена еще большими оскорблениями. Но Джозеф почувствовал, что окажется побежденным, и снова отступил. В следующий раз он вооружится чем-нибудь твердым и острым, ключами, например. Теперь, когда между ними двумя появилось какое-то расстояние, Субрике напустил на лицо скучающее выражение и побрел прочь, засунув руки в карманы и сардонически выставив напоказ кончик языка в уголке рта. Он оглянулся один раз, чтобы чуть-чуть поклониться Терине. Она могла только надеяться, что слух о случившемся не дойдет до Альфреда в гримерке.
– Мама, как ты? – спросил Джозеф, когда журналист занял свое место. Но она отвернула голову и не произнесла ни слова. Она даже смотреть на него не могла.
Если он и почувствовал ее ярость, его это ничуть не взволновало. Он пришел не один, а в компании двух других бизнесменов, их она узнала, узнала их жен, словно приведенных на аркане, и двух пожилых мужчин, близнецов Клайн, владельцев галереи и нескольких ресторанов, они сидели один за другим справа от Джозефа. Он не представил им мать, и ее это вполне устраивало. Она с нетерпением ждала начала концерта, даже его окончания, а потом – конфронтации с сыном с неизвестным исходом. Терина не любила ссор, так же как и Альфред. В чем тут было дело – в их возрасте? Когда она раздражалась, ей казалось, что ее лицо становится заостренным и глупым, а не властным. В редких случаях, когда она находила в себе силы сказать все, что у нее на уме, она расстраивалась сильнее, чем тот, с кем она говорила, или, как в данном случае, не говорила. И тем не менее она считала своим долгом сказать, что думает. В конечном счете она ведь была матерью, а потому была обязана предупредить Джозефа, когда его планы распространялись на дорогих ей членов их семьи, как живых, так и мертвых, или когда он позорил себя в прессе, или когда публично проявлял свою невоздержанность. Значит, сначала концерт – пусть Альфред поочаровывает публику, – а потом, после него, откровенный обмен мнениями. Она повернулась к сцене, ей так хотелось, чтобы публика в шатре смолкла, а потом, когда мистер Ал появится на сцене, взорвалась аплодисментами. Прославленный мистер Ал.