В каком бы настроении ни пребывал мистер Бузи сегодня утром и позже у Пенсиллонов, теперь он – лучший из хозяев. Он даже поет, хотя и только себе под нос, пробираясь по каменистым известняковым террасам, ищет, как он говорит, замену своему талисману. Он и так слишком долго жил без своего оберега, своей грифеи. На следующее десятилетие ему понадобится другая. И удача улыбается ему. Он достает ее из земли – достойную, весомую, хотя и не столь изящную, как та, что была украдена у него в саду, – и кладет ее в карман. Удача еще может вернуться к нему.
Пикниковый участок целиком в нашем распоряжении, несмотря на хождение туда-сюда туристов из еще двух автобусов и других, самостоятельных, посетителей, которые целый день толкутся на полянах. Все мы, кроме Терины, которой всегда холодно, независимо от температуры воздуха, сняли куртки и ботинки. Лекс сидит, скрестив ноги, в своих юбках, из которых хоть паруса делай, и с удовольствием курит сигареты в коричневой бумаге. Я сижу на скамье рядом с Териной, а мистер Бузи открывает корзинку, предоставленную Джозефом и достает из нее содержимое – по одному предмету зараз, довольно многословно восхищаясь каждым ради матери Джозефа. Я помогаю, отгоняя мошку, которая прилетела узнать, что мы собираемся есть. Как и можно было ожидать, всего слишком много. Джозеф хочет, чтобы мы восхищались его щедростью. И мы восхищаемся. «Он был очень добр и предусмотрителен», – заверяем мы его мать, которая явно смущена его чрезмерной широтой души. Столовые приборы из стали с медным покрытием, лучше тех, что есть дома у многих людей. Шампанские бокалы из превосходного стекла. Тарелки «Мезон Мари Коссе» украшены – явно не только чтобы польстить дядюшке – цифрой 70, выписанной различными шрифтами. На каймах салфеток тоже украшение в виде цифр возраста мистера Бузи.
– Фуа-гра, из Франции, – говорит мистер Бузи, ставя лепной кувшинчик на скатерть. – Зеленые оливки, консервированные в прованском вине. И, конечно, икра. Русская красная икра, которая ничуть не хуже оливок и определенно ярче. А это что? Даже и представить себе не могу. «Радость спортсмена». А это? Тут сказано: пюре из утесника. Кто-нибудь слышал о таком? – Он подносит к носу, принюхивается. – Пахнет кокосовым орехом и горохом.
Мы испытываем облегчение – ради Терины; ее сын не предмет для насмешек, – когда мистер Бузи заканчивает перебирать баночки с их экзотическим содержимым и вытаскивает несколько шуршащих пакетов с хлебными треугольниками, ближайшее изделие к сандвичам, которое есть у нас. Хлеб пропитан апельсиновым соком, и вкус у него не неприятный, просто наполнители непривычные. Мы никак не можем решить, из чего сделан один из паштетов. Может быть, рыбный, а может, что-то японское. Имеются также десерты, пирожные, печенье – больше, чем мы способны съесть. Такие пикники годятся для королей и королев в саду со скульптурами при каком-нибудь дворце, но мне трудно представить что-нибудь более не соответствующее этой грязной поляне парка.
– Может, предложить туристам из следующего автобуса присоединиться к нам? – предлагает Лекс.
Мистер Бузи отрицательно качает головой.
– Я бы не стал беспокоиться на их счет, – говорит он и поднимает голову к лесу. – Голод обитает среди этих деревьев, по словам кондитера. Как говорил мистер Клайн, имея в виду и своих клиентов в городе, и здешних потребителей? Спеки им пирог – и они придут.
День проходит прекрасно, мы взбодрены шампанским и приправами, хотя нам всем чуть неловко, мы слишком часто улыбаемся и рассыпаемся вежливостями, а не получаем удовольствие по полной. Мы знаем, что нам предстоит что-то вроде похорон; с наступлением сумерек, после того как поедим и расслабимся, мы развеем прах и захороним прошлое в нескладном продуктовом ящике. Нам не стоит быть слишком фривольными, нам не стоит быть слишком агрессивными, хотя я чувствую некоторое раздражение за столом, исходящее от стариков. Но в воздухе не должно быть напряжения, пока Алисия ждет в урне и слушает нас, хотя она и не слушает. Просто это наша игра, по крайней мере, игра Лекс. «Пятеро за столом», – сказала она, имея в виду, что прах в некотором роде одушевленное существо. Лекс даже наливает бокал шампанского для нее, давно ушедшей жены, и поднимает его вместо Алисии, когда произносится тост за новорожденного. Я думаю, он начинает то, что, скорее всего, станет его последним десятилетием. Возможно, в недалеком будущем мы будем развеивать его, знаменитого певца, ставшего прахом.