— Он много чего сказал. Мне не мешает отдохнуть, техника хромает, — поочерёдно загибал пальцы свободной руки, — он не фанат нашего творчества…
— Ты потеряешь голос, если не возьмёшься за голову и не перестанешь так себя вести, — Кирилл выпрямился, — кем ты будешь, если больше не сможешь петь как раньше? Завязывай уже с наркотиками, хватить бухать и курить.
— А что, боишься остаться без работы? — я отложил телефон в сторону и поднял наконец голову, складывая руки на груди. — Твой интерес сугубо в деньгах, не разыгрывай комедию. Мы только вернулись из тура, немного подсел голос, а этот докторишка излишне драматизирует.
— Если всё так хорошо, то почему мы пишем последнюю песню кусками уже больше недели?
— Я устал и мне нужен отдых, можно выделить мне свободное время, тогда процесс пойдёт быстрее.
— Если я перестану таскаться за тобой, то ты просто снюхаешься своим кокаином. Ведёшь себя как ребёнок без присмотра. Сначала сбегаешь от Алисы на какую-то вечеринку, не выходишь на связь. А потом мне вытаскивать тебя из передряг. Ты подставил не только себя. Под раздачу попадаю я и бедная девчонка. Её чуть не уволили.
— Она – не моя забота, — я устало зевнул, — просто перестаньте меня опекать и не будет никаких проблем.
— Очень бы хотелось в это верить, но ты сам не замечаешь как медленно слетаешь с катушек. Если ты о себе не думаешь, то подумай хотя бы о группе. Не будет тебя, не будет и их. А Юля?
— Я и думаю, иначе давно бы ушёл из группы, — едко улыбнулся я, чуть прищурившись, — но посмотри, я всё ещё здесь, сижу в этой чёртовой больнице, собираюсь вроде как лечиться. Или тебе и этого недостаточно?
— Не понимаю тебя, — Кирилл удивлённо моргнул, — у тебя есть всё, о чём мечтают тысячи музыкантов. У тебя есть голос, да еще и с таким редким диапазоном, продюсер, контракты, крутая команда. Тебе только и остается, что заниматься тем, что ты любишь. Какого хрена вообще, Богдан?
— Это ты не понимаешь. Я устал быть тем, кем не являюсь! Я всегда жил своей музыкой, а она жила во мне. Но у меня отняли это, живу по приказу, по чужим сценариям, под чужую музыку. Пожалуйста, забирайте, мне уже давно на это плевать. Но личную жизнь хотя бы оставьте мне.
— Хватит сходить с ума! Ты не вернёшь Сашу таким образом, но себя убьёшь! Помнишь совет, который я дал тебе в первый день на лейбле? — менеджер шумно выдохнул. — Я напомню, если ты забыл: не воспринимай всё как должное, рано или поздно, но слава закончится, закончатся концерты, не будет толп визжащих фанатов, не останется ничего. Но пока ты можешь работать, пока у тебя есть твой голос, ты будешь держаться на волне, — он вздрогнул. — Не совершай моих ошибок.
— Твоих ошибок? Что тебе знать о безысходности? Ты же только и видишь во мне возможность заработать как можно больше, — я сжал кулак, изо всех сил останавливая свой порыв проехаться по его «плюшевому» лицу.
— Ты ни черта не понимаешь. Я давно в этом бизнесе, был на сцене, работал с музыкантами, когда ты только познавал всю прелесть музыки. Перестань видеть во мне врага, и хоть раз прислушайся к моему совету: завязывай с наркотиками и ложись на реабилитацию.
— Был на сцене?
Стеклянная матовая дверь распахнулась, впуская всё того же врача, всё с той же самой картой в руках. Ремешок, к которому крепилось круглое зеркало, на его голове забавно повернулся набок, как будто мужчина сильно торопился, заслышав нашу с Кириллом ссору.
— Пойдёмте, пойдёмте, посмотрим ваши связки.
Кабинет не сильно отличался от соседнего, разве что в центре стояло высокое кресло с откидной спинкой, а рядом темный монитор и странный аппарат. Доктор предложил присесть в это орудие средневековых пыток, а сам принялся копаться в ящике с фиолетовым светом. Приказал открыть рот и брызнул мне в горло отвратительной на вкус жидкостью. Я поморщился, едва сдерживаясь от того, как бы не сплюнуть её на халат врачу. Горло начало неприятно неметь, и только после того, как внутри всё замерзло, я снова открыл рот, с ужасом понимая, что трубка, которая была в руках у врача, сейчас окажется во мне.
Не подавая вида, что мне до усрачки стрёмно даже думать об этом, я почувствовал холод металлического наконечника во рту, а затем легкое давление внутри гортани. Боли, как ни странно, не было, и я попытался расслабить одеревеневшие мышцы.
Густые усы врача всякий раз дёргались, как только он негодующе качал головой или бормотал себе под нос. Они колосились, словно живые и до ужаса напоминали крохотных змеек. Я сосредоточился на них, пытаясь не косить взгляд в монитор, где во всей красе предстали мои потрёпанные жизнью связки.