Чудился его голос, и самой бы ответ знать, откуда уверенность, что то его голос? А только казалось, что звал он меня… И бежать хотелось, туда, на зов…
И с большей охотой к нему сбежала бы, чем удалялась от Снежграда. Да, нужна я тому черноглазому, лихорадка то умом моим занялась. Никому Велижана не нужна…
И все ж, чего я от того знакомца-то бежала? Ничем же не обидели... Ну увидела Олелю и что ж? Неужто бы не защитили, хотя бы в эту ночь? Так хоть осталась бы, и больше воспоминаний приятных имела…
Жалость к себе, что я отчаянно давила, волной новой поднялась. Худо мне было… Сильно худо, тело трясло уже совсем не от дорожных ухабов. Жар одолевал, а мне все одно холодно было… Так холодно! Словно внутри стужа с пламенем спорила, да первая верх брала…
Мы возвращались домой. Ехали по запорошенной снегом тропе… Еще вчерась снега почти и не было, да за ночь так намело, так навьюжило… И продолжает мести…
И если матушка с сёстрами в карете едет, то я вот, в повозке… Едва накрытая покрывалом, которое давно уже снегом припорошило…
Все от того, что сидеть я не могла… Так вот на живот и кинули поверх соломы…
Выпороли меня, и это меньшее из того, что я получила… Всю ярость, злость и стыд на меня обрушили… Все мачеха выплеснула, найдя того, кто и ответить не может… Пощечин надавала, и никто не заступился…
За непослушание, за побег и за то, что Собину и вовсе выставили с праздника Новолетия… И потребовали, чтоб поутру ноги ее в граде-то не было.
А виноватой, конечно же, оказалась я… А не ее дурной нрав и склока, которую она учинила… Конечно же, если б меня все искать не кинулись, то может не стала бы Собина с дочерью Снежградского купца спорить да в волосья той кидаться…
Потому спешно и едем… Увлеклась матушка меня наказывая. Не помню, чтоб так сильно бита была…
Обидно! Что я им сделала, чтоб со мной так? Почему им можно отплясывать, да еду вкусную есть, а мне токмо смотреть, да при сестрах прислуживать? Я хоть и не княжеская дочка, да купеческая, не самого низкого сословия!
Убегу вот... Хоть в лес, а убегу!
Раз уж батюшка даже не озаботился тем, чтобы дочери родной хоть какой угол оставить!
А говорила ему бабушка Гаяна, живущая в конце деревне, что не стоит жену новую брать. Говорила!
Я пусть и смутно, а помню, как она головой качала, да приговаривала, что пусть и подворья рядом, да принять меня вдовая соседка своей дочерью не сможет…
Поначалу-то хорошо относилась, пока отец дома был, ни словом, ни делом обидеть не пыталась. А как за ворота… Тогда-то я и поняла, что матушка названная – гадюка самая настоящая.
Отца, помню, ждала, на чудо надеялась, что приголубит да обидчиков моих накажет. Ждала, чтоб рассказать, что меня из комнаты моей пересилили, в ту, что поменьше и почти под самой крышей. Что сестры сводные все вещи почитай отобрали...
Да не поверил он мне… Еще бы, мачеха так все обставила, что я и сама бы себе не поверила… Как она почуяла, что батюшка возвращается? За пару денечков чуть ли не все обратно вернула!
И потом не верил… А спустя пять лет и сам сгинул, товар повез да на татей лихих нарвался… И товара не стало, и самого батюшки. Долги вот зато теперь имелись, за тот самый товар… Мачеха свой дом даже продала, чтоб расплатиться большей частью…
Почти четыре лета прошло с того дня…
Я плакала, вдыхая прелый запах соломы. Плакала по тому детству, которое у меня когда-то было. По маменьке, которую помнила очень смутно - руки вот ее нежные, да аромат лесных трав, рано ее не стало… При вторых родах богам душу отдала. И братик не выжил.
По батюшке, что на ярмарку возил, и к себе крепко-крепко прижимал. Могла бы к бабушке Гаяне б сбежала, да нет и ее боле… Почитай лето прошло как не стало.
Что меня дома ждет? Я закусила губу. И ведь пойти не к кому. Ни матушкиной родни нет, ни папенькиной. Мачеха говаривала, что отец де сироту пригрел и замуж взял.
Меня знобило, хотелось согреться и заснуть, крепко-крепко. А там и не просыпаться! Вернуться мыслями в радостный круг, где красивые девицы да молодцы. Где волком на тебя не смотрят и за каждый кусок хлеба не попрекают.
Тошно, хоть вой!
Мне снился лес. В ярких весенних красках лес, где шумели кроны деревьев, пели птицы и вела на опушку тропка, усеянная цветами… И солнце высоко стояло, лучи его жаркие сквозь пышную листву падали… Тянуло меня на ту опушку, чудилось, что говаривал со мной кто-то… Нежно так по имени звали, про выбор какой-то шептали… Про наследство, что при мне и время принять его пришло…
Кто-то родной, далекий, но свой… Матушка ли?
Я бежала по тропке, падала от бега, а все одно к той, чей голос слышала стремилась…