Я чувствую себя идиотом. Мы ведь раньше обсуждали всё, что происходит в жизни друг друга, а тут я даже не знал, что его уже три недели как снова можно звать на свидания.
— Ну, блин… Почему не сказал?
— А ты спрашивал?
Я замолкаю. Честно говоря, нет. Всё это время я был настолько зациклен на себе, своей работе и рецензиях, что не замечал, как у Андрея жизнь тоже идёт своим чередом.
— Ладно, а ты? — Андрей хитро щурится. — Всё так же женат на музыке?
— Ну да, и у нас сложные отношения. Иногда она мне изменяет с корпоративными заказами.
Шум здесь был привычным: старенькие магнитолы, доносящиеся из распахнутых ворот, редкие звуки инструментов, рокот машин, которые кто-то ковыряет вечерами. Всё было как всегда, пока…
Резкий звук тормозов заставляет меня поднять голову. Через мгновение раздаётся грохот. Где-то в дальнем ряду кто-то кричит.
— Что за хрень? — Андрей вскидывает брови, откладывая гитару.
Мы переглядываемся и выходим из гаража. В конце кооператива слышен шум — ругань, лязг металла, а потом звук работающего двигателя. Из-за угла с ревом вылетает тёмная тачка, чуть не задевая мусорные баки.
Я только успеваю разглядеть очертания за рулём, прежде чем машина скрывается за поворотом. Вслед ей машет руками какой-то мужик в грязной майке.
— Это что, угон? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.
— Да ну, кому тут угонять-то? — Андрей качает головой.
Но вскоре выясняется, что угонять — есть кому.
— Машину свистнули, твари! — орёт тот самый мужик, нервно теребя пачку сигарет. — Я ж только отвернулся!
Вокруг собирается народ. Кто-то звонит в полицию, кто-то просто качает головой.
— Вот что значит райончик, — бурчит Андрей, глядя на меня.
Я не знаю, что сказать. Как будто только что выдернули иглу с пластинки, оставив звук обрубленным.
Мужик подбегает к нам, нервно дёргая уголок пачки сигарет.
— Вы видели?! Кто за рулём был?! — голос у него срывается то ли от злости, то ли от шока.
Я бросаю быстрый взгляд на Андрея, но он только пожимает плечами.
— Всё слишком быстро произошло, — честно говорю я. — Темно было, да и…
— Да и тонировка у тебя глухая, сам же ставил, — вставляет Андрей, сложив руки на груди.
Мужик багровеет, как будто только что осознал собственную ошибку.
— Да какая разница! Машину угнали, твою мать!
Где-то вдалеке слышен вой сирены. Народ вокруг оживлённо переговаривается. Кто-то с интересом наблюдает за ситуацией, кто-то уже снимает на телефон.
— Ну, удачи, мужик, — негромко говорит Андрей и тянет меня обратно в гараж.
Я киваю, бросая последний взгляд на происходящее. В голове крутится мысль: а ведь будь мы на пару шагов ближе, могли бы увидеть больше. Но, увы, история уже записана поверх старой плёнки.
Когда мы возвращаемся в гараж, Андрей садится на свой потрёпанный диван.
— Кстати, как там твоя мать? — спрашивает он.
Я на секунду задумываюсь, откручивая крышку бутылки.
— Да нормально, — говорю не сразу. — Живёт, работает.
Андрей прищуривается.
— Это ты так отвечаешь, когда не хочешь говорить.
Я пожимаю плечами и делаю глоток.
— Да нечего особо рассказывать. Всё как всегда.
Андрей кивает, но не настаивает. Мы оба делаем вид, что этот разговор уже закончился.
Телефон в кармане начинает вибрировать. Я смотрю на экран — незнакомый номер.
— Алло?
— Это сын Белиной? — голос на другом конце ровный, но в нём сквозит что-то нехорошее.
Я чувствую, как внутри всё холодеет.
— Да, а что случилось?
— Ваша мать доставлена в больницу. Вам нужно приехать.
Где-то в голове сразу включается гул — будто радио ловит помехи.
— В больницу? Почему?
— Подробности сможете узнать у врача на месте.
Гудки.
Я молча смотрю в экран, чувствуя, как пальцы сжимаются вокруг телефона.
— Эй, что случилось? — Андрей подаётся вперёд, глядя на меня.
Я сглатываю и резко встаю.
— Надо ехать.
Пуанты
Балетный зал ещё пахнет свежеструганым деревом и лаком. Полосы солнечного света пробиваются сквозь высокие окна, отражаясь в идеально вымытом паркете. Просторный зал кажется почти безграничным, а в его центре — длинный ряд станков, к которым вскоре подойдут юные танцовщицы.
Зеркальная стена повторяет всё в двукратном размере: движения, усталые лица, лёгкую дымку пыли, поднимающуюся от пуантов. Где-то в углу стоит рояль, закрытая крышка которого слегка отсвечивает в свете ламп.
В этом зале ещё никто не падал от изнеможения, не стирал кровь с натёртых ног, не слушал жёстких слов педагогов. Он — чистый лист, готовый принять сотни историй. И одна из них уже начинается.