— Я в магазин! — кричу я и выскакиваю за дверь до того, как Хлоя успевает всучить мне список покупок, равный по длине «Войне и миру» и вполне способный послужить обоями для какой-нибудь небольшой комнатки.
Сегодня именно тот день, когда все отправляются за покупками. Улицы уже забиты пробками — все эти машины не поместятся ни на одну городскую парковку. Скоро подъедут международные автобусы и улицы переполнят туристы, они будут пялиться в «Гугл-карты» и тыкать своими айфонами во все балки и соломенные крыши. Я захожу в маленький магазин на углу и покупаю пачку сигарет и зажигалку. А затем иду в противоположную сторону, к «Быку».
За стойкой Шэрил, но Гав почему-то не сидит, как обычно, рядом за столом. Прежде чем я успеваю подойти к бару, Шэрил поднимает взгляд:
— Его здесь нет, Эд… и он уже знает.
Я нахожу его на игровой площадке. Той самой старой площадке, на которой мы собирались в жаркие летние дни, жевали карамельки и батончики «Бам». Той, где мы и нашли рисунки, которые привели нас к ее телу.
Он сидит в кресле рядом со старой скамейкой. Отсюда можно увидеть только небольшой отрезок реки и желтую полицейскую ленту, которая все еще окаймляет деревья на том участке, куда вытащили из воды тело Майки.
Я открываю скрипящую калитку. Цепи качелей по-прежнему обмотаны вокруг рамы. Землю устилает ковер из сигаретных окурков — некоторые выглядят подозрительно. Я видел, как Дэнни Майерс со своей бандой ошивается здесь по вечерам. Но не днем. Никто не приходит сюда днем.
Гав не оборачивается, но он наверняка слышал скрип калитки. Я присаживаюсь на скамейку рядом с ним. У него на коленях лежит бумажный пакет. Он протягивает его мне. Внутри — целая коллекция конфет из нашего прошлого. И хотя они никогда мне не нравились, я беру «летающую тарелку».
— Целых три фунта отвалил, — говорит он. — В одной из этих навороченных кондитерских. А помнишь, раньше можно было купить огромный пакет всего за двадцать пенни?
— Конечно помню. Откуда, по-твоему, у меня такие бока?
Он выдавливает из себя усмешку.
— Шэрил сказала, что ты уже знаешь о Майки.
— А то. — Он бросает в рот «белую мышку» и громко чавкает. — Даже не буду притворяться, что мне жаль.
Я бы с радостью ему поверил, вот только глаза у него красные и блестящие, а голос слегка надломленный. В детстве Толстяк Гав и Майки были лучшими друзьями, пока все не пошло к чертям. До несчастного случая. Это стало ржавым гвоздем в крышке гниющего и рассыхающегося гроба их дружбы.
— Ко мне приходили из полиции, — говорю я. — Я — последний, с кем Майки виделся в ту ночь.
— Но это же не ты толкнул его в реку?
Я не улыбаюсь, хотя это вроде как шутка. Гав смотрит на меня, и его лицо темнеет.
— Это ведь был несчастный случай, Эд?
— Вероятно.
— Вероятно?
— Когда его вытащили из реки, кое-что нашли у него в кармане.
Я оглядываю парк. Людей не очень много. Вдоль реки прогуливается какой-то одинокий собачник.
Я достаю письмо и протягиваю ему.
— Вот это, — говорю я.
Гав наклоняется. Я жду. У него всегда здорово получалось прикидываться равнодушным, даже в детстве. Он умел лгать почти так же хорошо, как Майки. И я чувствую, как сейчас он борется с желанием солгать снова.
— Знакомо выглядит, правда?
Он кивает и наконец произносит взвешенным тоном:
— Да уж. Я тоже такое получил. И Хоппо.
— Хоппо?
Минутка, чтобы переварить новость. Чувствую знакомое детское негодование от того, что они от меня это скрыли. Как будто я оказался аутсайдером.
— Почему вы ничего мне не сказали? — спрашиваю я.
— Мы оба подумали, что это просто чья-то идиотская шутка. А ты?
— То же самое, наверное. — Пауза. — Но сейчас уже нет. Майки ведь умер.
— Отличная кульминация.
Гав лезет в бумажный пакет, достает желатиновую бутылочку колы и кладет в рот.
Несколько секунд я оценивающе смотрю на него.
— Почему ты так ненавидишь Майки?
Он издает короткий лающий смешок.
— Тебе и впрямь непонятно?
— Значит, все дело только в этом? В том несчастном случае?
— Неплохая причина, не так ли?
Он прав. Вот только в эту секунду у меня возникает отчетливое ощущение, что он что-то скрывает. Я лезу в карман и достаю нераспечатанную пачку «Мальборо Лайтс».
Гав смотрит на меня:
— Когда ты снова начал курить?
— Я еще не начал.
— Угостишь?
— Шутишь?
У него почти получается улыбнуться в ответ.