— Спасибо… Это твое второе откровение? Ты и Шварцу, наверно, сказал нечто подобное. То-то он выполз отсюда, будто ты объявил ему мат или по секрету сообщил день его официальных похорон. Так?
— Что-то вроде того… А теперь говори, чего тебе надобно, старче?
— Ну, денег у тебя просить я не стану, и не надейся. Помоги мне, Бова… Ты все можешь, — я унижался, — мне, как воздух, нужна персональная…
— Ну, это, братец, то же самое, что и денег попросить… Я тебе что — директор Манежа?
— Не скромничай. Ты все можешь.
Бова крутил пальцами правый ус.
— Это не рентабельно…
— Что — не рентабельно?
— Ты не рентабелен. Твоя выставка провалится. Народу не это сейчас нужно…
— Откуда ты знаешь, что народу нужно? И что ты знаешь о моих последних работах? Я много работал в последнее время…
Бова махнул рукой.
— Вот если бы ты написал что-нибудь скандальное…
— Могу предложить и скандальное… У меня есть одна работа. Когда я на нее смотрю, плачу… Там люди по улочке идут, Москва, понимаешь, Покровские ворота, и все такое… дождь, небо серое…
Бова опять махнул рукой.
— Нужно нечто такое… такое, чтобы у зрителя от изумления жопа поменялась местами с головой! И вообще, Сереженька, жить стало скучно! Ах, как скучно!
Я понимал, что он меня увлекает в дебри пустых рассуждений. Он со всеми хотел иметь добрые отношения. Даже с такими пешками, как я.
— Сереженька, — задушевно сказал он, — я потерял интерес к жизни. Это ужасно! Если меня что и интересует, то это…
— …бабы… — продолжил я за него.
— Если бы! Нет, нет и еще раз нет… Если меня что и задевает, трогает, то это вопросы жизни и смерти…
— Да поможет тебе Бог… А ты поможешь мне?
— Посмотрим, посмотрим… — заюлил он.
— Говори прямо!
— Горе с вами, с художниками… Твой друг ничего не будет иметь против?.. Если я его выкину из Манежа? Я имею в виду Энгельгардта… Его картины красуются там уже две недели…
— Ага, значит, Манеж в твоих руках?
— Допустим… Это ничего не меняет. Ты пойми, на Энгельгардта идут. Он обеспечивает хороший клев. Привлекает его манера… Согласись, и фамилия у него, опять же, приятная, звучная — Энгельгардт! А Бахметьев? Такие фамилии пристало носить дровосекам или холодным сапожникам… Ты бы фамилию сменил, что ли… Правда, это мало что изменит. Впрочем, я повторяюсь… Кстати, твой друг, я имею в виду Алекса, был у меня. Всем бы таких друзей… Да… Он просил за тебя. Но что я могу поделать?..
— Посмотри… — заспешил я и стал доставать из портфеля картину. Ту самую, где дождь, свет, летящий с неба, и мальчик, и женщина. — Надо бы люстру зажечь!
Бова, постепенно раздражаясь, взирал на мою суету.
— Ну, посмотрим, посмотрим… Так… Света маловато… Итак… Ну, что ж… зритель потрясен! Шедевр, воистину, шедевр! Сереженька! Друг мой! И этим ты хочешь удивить публику?! Публику, избалованную Шварцами, Энгельгардтами, Мешковыми, Степановыми и прочими Лизуновыми?.. Да ты рехнулся!
— Подожди, — заволновался я. — Всмотрись! Разве ты не видишь, что картина живет?.. Ты что, ослеп?!
— Ничего я не вижу! Вижу только, что ты принес мне какой-то ученический этюд под названием "Как я попал под дождь". Сережа, да ты в своем уме? Может, ты перепутал и прихватил вместо шедевра половую тряпку, по ошибке натянув ее на стульчак? Говорили мне, говорили, что ты деградировал, но чтобы — до такой степени… мысли не допускал! Мне жаль тебя… Теперь вижу, прав был Сема…
— Бова! — страшным голосом закричал я. — Неужели ты не видишь?! Люди двигаются, они идут по улице, и льет дождь! Картина живет! Женщина протягивает руки, мальчик шепчет…
— Сережа! Убирайся! Чтобы глаза мои тебя не видели!
— Бова! — голосил я. — Раскрой глаза! Женщина в черном плаще завернула за угол… А вот мальчик бежит… Мужчины столкнулись и, на ходу обменявшись ругательствами, заспешили дальше…
— Тебе место в психушке…
— Черт с тобой, Бова, — сказал я. Мой голос дрожал. — Ты сам выбрал свою судьбу… Не обессудь. Скоро — очень скоро! — ты сильно пожалеешь, что отказал мне.
— Ну, вот, и ты туда же… Я устал от угроз. Ступай себе с Богом, Сереженька… И никогда больше здесь не появляйся. Не хочу тебя видеть… Ты стал очень плохим парнем! И не оставляй здесь этот хлам, у меня и без того всякой дряни навалом…