Шварц встал между нами, как рефери на боксерском ринге.
— С писателем? — басом поинтересовалась женщина.
— Да. С писателем Юрием Королем.
— А по какому делу он проходил?
— Вообще-то…
— Как обвиняемый? Как свидетель? — допрашивала капитан милиции.
— Скорее, как потерпевший… — сказал я.
Девица отрицательно покрутила головой.
И тут виски или что-то там другое (может, подсыпал какой-нибудь дряни мне в стакан хитромудрый Шварц, пока я мечтал о том, как бы его получше сглазить?) сделали свое черное дело, и я внезапно почувствовал, что теряю контроль над собой.
Мне в голову неожиданно пришла сумасшедшая мысль, что всё она, эта баба-капитан, врет и что знает она, знает Юрка, и что была у них та ночь любви, когда она, в упоении погромыхивая костями, со страстью игуанодона предавалась похоти с моим пьяным другом…
Помню, перед тем как провалиться в беспамятную пропасть, я выкрикнул:
— Будь ты проклят, подлый Шварц!
Глава 20
…Я очнулся… Да-да, очнулся, не проснулся, а именно очнулся — что со мной делают враги? — то по голове поленом, то в водку что-то подмешают! То я сам перепью, значит, я тоже враг самому себе?..
И долго лежал так, боясь открыть глаза. А что если, с ужасом подумал я, открою вот сейчас глаза, а вокруг меня лес глухой и волки шастают. Голодные… Трусят, сужая круги, дышат опавшими от долгого поста боками. Языками шершавыми облизываются… Слюна по мордам сбегает — мутная, тягучая, густая… Ждут… Или лежу я в морге… на мраморном столе. По ошибке положили… Ну, положили и положили… А вокруг покойники… Настоящие! Свет откуда-то, сверху, синий… Почему синий?
Люди, люди, что я вам плохого сделал? За что вы меня так?..
Господи, о чем это я?.. Какие такие волки, какой морг?! С кем это я разговариваю?..
Я вспомнил видение, которое вертелось перед глазами незадолго до того, как я очухался. Будто бы я убил кого-то… Кого? Черт его знает… Вроде, мужчину. И вот передо мной стоит задача — закопать труп. И, кажется, эта задача уже решена. Труп предан земле. И никто, ни одна живая душа не знает, что я убил и закопал. Но все равно страшно — а вдруг узнают… Ах, как страшно!
…Сознание зафиксировало сигнал, поданный ягодицами и спиной — я лежу на чем-то мягком, вроде, на постели. Навзничь. С закрытыми пока глазами. Похоже, я все-таки дома…
Грусть и опустошенность. И томящее душу острое ощущение утраты чего-то… Чего? Или — кого? Может, самого себя?
Я выпал из времени. Выпасть из времени… Как это мне удалось?..
Легко, незаметно переношусь в детство, голодное и больное. И то же чувство тоски — сосущей, щемящей… Долго не протянет, говорил равнодушный врач…
Мать, горестно ладонью прикрывавшая подбородок, кивала головой, кивала головой, кивала… А я все слышал. И понимал. Не плакал… Слезы приберегал, чтобы всласть наплакаться, когда стану взрослым. И дождался… Стал плакать пьяными слезами, жалея себя, свое долгое, как жизнь, детство, свою никчемную жизнь… Но об этом никто не знает. И не должен узнать.
Но чувство это… Как его описать?.. Боже, какая беда… Слова не даются. Не ухватишь…
Вспомнил! Однажды… Нет, не однажды… Может, два раза… или три? В общем, бывало… После женщины. Утром… Когда окно открыто… И ветер полощет занавеску… Вода в ванной шумит… Серое утро… И то же чувство тоски… И болезненной грусти… Будто что-то потерял. И опустошенность. Почему тоска, ведь вроде вся жизнь еще впереди?.. И хочется сказать… Нет — выкрикнуть! Выкрикнуть, чтобы все, весь мир услышал… А что кричать? Кому? Зачем?!
…Да, я грешил. Ах, как я грешил! Грешил и не думал о раскаянии…
Я грешил и сам себя прощал. Это страшно удобно — прощать самого себя: нет надобности обращаться к священнику и страдать при мысли, что ты занимаешь его драгоценное время, которое он может потратить с большей пользой на других грешников. На правильных грешников.
На грешников, которые не умеет этого — прощать самих себя.
Я думал, что жизнь неограниченно длинна и ее укоротить может только мое преступное желание. Таким образом, думал я, времени, чтобы насладиться ее всегда неожиданными сюрпризами и внезапными поворотами, у меня будет предостаточно.
Сейчас я так не думал… Да и время стало перемещаться во мне и вокруг меня не короткими перебежками или прогулочным шагом, как прежде, а стремительным, неуловимым и неудержимым бегом, каким бежит проголодавшийся до остервенения тигр.