— Я в этом уверена, но тебе надо отдохнуть…
— Я выпал из времени, я его не чувствую, как раньше, когда во мне жило святое понимание того, что я частица общего, огромного… Когда-то я понимал, что являюсь звеном в бесконечной людской цепи, и как хорошо мне становилось, когда я чувствовал это… Это ведь как бессмертие. А я боюсь смерти… Раньше не боялся. Я был уверен, что я особенный, и именно меня смерть обойдет стороной. Я даже в детстве примерно знал, как это случится. Со временем ученые что-нибудь придумают, думал я, откроют какое-нибудь волшебное снадобье, вроде эликсира бессмертия. Я понимал, что мне страшно повезло, что я родился в двадцатом столетии, а не в средние века, когда такое было невозможно… Или прилетят инопланетяне, а они-то уж точно знают, как сделать меня бессмертным… А то, что они выберут меня, я не сомневался. А с некоторых пор я стал жить в ожидании смерти… Я вдруг понял, что и меня ждет обычный конец. Меня, Сержа Бахметьева!.. Меня, уникального, неповторимого! Родившегося в единственном экземпляре! Я не могу понять, как люди могут спокойно жить, зная, что их всех ждет один и тот же конец? Я, например, не могу… Ведь над каждым из нас, вдумайся в это, витает топор палача… Я перестал ощущать себя звеном в цепи себе подобных… Это страшно…
— Бедный, мой бедный… Ты болен. Я тебя вылечу… я вижу твои безумные, несчастные глаза… Если бы я знала, я давно бы вернулась! Я думала, ты давно меня позабыл и развлекаешься с друзьями и… другими девицами. Ты изменял мне?
— Конечно… Но это не измены… Это другое… Это бегство от тебя…
— Наверно…
Все фальшиво… И разговор наш фальшивый. Всё ушло…
Глава 21
— Я бы хотела посмотреть твои последние картины, — сказала Дина.
Я сидел за кухонным столом, а она вертелась у плиты, пытаясь в эмалированной кастрюльке сварганить кофе по-турецки.
Никак не соберусь приобрести кофейник…
Желание Дины взглянуть на мои работы меня сильно удивило. Она никогда особенно не интересовалась тем, что я делал, а тут нá тебе…
И, сказать честно, я испугался. Если еще и Дина скривится…
Но покряхтел, покряхтел и решился.
Оставив Дину колдовать на кухне, я отправился в мастерскую, в которую много лет назад превратил самую большую комнату в квартире.
Отобрал несколько набросков, сделанных в последние месяцы во время поездок по подмосковным деревням. Расставил их вдоль стены вместе с городскими пейзажами, которые были написаны в последнее время, а под малиновым покрывалом поместил ту картину.
Ровный, мягкий, покойный свет из распахнутого окна заливал мастерскую… Я подошел к окну и увидел то, что ожидал увидеть. Фиолетовое небо, готовое излить слезы на несчастный город…
У меня вдруг сладко заныло сердце. Приятные предчувствия охватили меня.
Я понял, что почти всесилен…
…Я видел, как притормозило время… Оно замерло, подчиняясь моему желанию… Я слышал, как замедленно бьется его сердце…
Время перестало — пусть на мгновение — распоряжаться мною.
Время имело цвет. Это был серо-вишневый цвет раннего безветренного московского утра.
Во всем мире существовали только мы. Я и время.
Это ощущение длилось лишь мгновение. Как долго оно продлилось бы дальше, не знает никто, потому что… затренькал телефон.
Я снял трубку. С некоторых пор я завел у себя в мастерской параллельный аппарат. Так же как и во всех других комнатах и помещениях квартиры, включая ванную и даже туалет. Это страшно удобно, если вы живете анахоретом и у вас нет слуги.
— Порочное влияние проклятого ирландца… — услышал я придушенный голос Юрка. Юрок утробно кашлял. Создавалось впечатление, что он читает нудную лекцию. Причем, сидя в пустой бочке и прижав ко рту подушку.
— Здравствуй… — прервал я его.
— Извини… Мне сейчас не до вежливости! Порочное влияние…
— Юрок, тебе не кажется, — опять перебил я, — тебе не кажется, что мы все полегоньку сходим с ума?
— Возможно, возможно… Даже очень возможно! Скажу больше: странно, что это не случилось раньше. Живешь в такое нервное время…
— Чем обязан?..
— Я на тебе решил проверить пассаж из своей новой книги. Опробовать, так сказать правильность взятого тона на представителе широких народных масс, на прохожем, случайно выхваченном из толпы. Вот, послушай. "Порочное влияние Джеймса Джойса с его "потоком сознания" испытали на себе практически все современные серьезные писатели. Их прямо-таки тянет, особенно не напрягаясь, записывать все — абсолютно все! — мысли, прыгающие в гудящей от пустоты голове. Уподобляясь при этом шатающемуся из конца в конец бескрайних Каракумов одинокому всаднику, который бездумно слагает свои кочевые саги, посвящая их — в зависимости от времени года, погоды и настроения — то Солнцу, которое недвижимо и страшно висит над головой, то дождю, о котором мечтает каждый путник, то снегу, которого он никогда не видел, но о котором много слышал от своего деда, старого дурака Мухтара, который в далекие тридцатые, молодецки помахивая топориком, вместе с другими ссыльными крушил вековые архангельские леса… Поток сознания тогда плодотворен, когда он обусловлен наличием этого пресловутого сознания. А если его нет…"