Умер Юрок, как и жил до последнего времени, во сне.
Не могу сказать, что его смерть не потрясла меня.
Во-первых, с прискорбием приходилось признать, что засбоил мой сглаз. А это многое меняло…
Во-вторых, Юрок так часто умирал, что этим невольно приучил нас к мысли, что он, по всей видимости, так закалил свой организм испытаниями на прочность, что теперь уже никогда не умрет, и все его бесконечные разговоры о страхе перед смертью — не более чем легкая разминка перед марафонским забегом в бессмертие.
Поэтому не только я, но и Алекс и Шварц сразу примчались в морг, как бы надеясь, что Юрок (а он уже был там…) умер не до конца и еще успеет нам объяснить, как это его так неожиданно для всех угораздило сыграть в ящик. Как он это нам объяснит, мы не представляли. Может, намекнет как-то, знак подаст…
— Умер и умер… Все помрем, и ничего особенного в этом нет, — сказал, по слухам, бессердечный Бова, когда ему сообщили о смерти Юрка, — жил-жил человек и помер. Обычное дело… Ежедневно в мире помирает несколько миллионов человек… И ничего… Я всегда говорил, что все мы стоим в очереди перед могильной ямой… Сейчас, значит, подошел его черед. Жалко, конечно, — говорят, лицемерно вздохнул Бова, радуясь, что умер опять не он, — но этот Король писал такие книги, такие книги! Какие я никогда бы не дал читать своим детям… если б они у меня были!
И, удивительное дело, не приехал, подлец, на похороны, где мог покрасоваться перед народом, и отказал Юрку в прощальном слове!
Приехал он, минуя главные поминки, которые вроде бы все-таки организовал Союз, ко мне. Как раз, когда все садились за стол. Но об этом ниже…
Умер Юрок, поправ логику и законы литературной композиции и лишив меня шанса довершить его образ новыми черточками и деталями. Умер, ушел в Небытие, исчез вместе со своими вечными вопросами, так и оставшимися без ответа. Забрал с собой — куда? — свои страхи перед смертью и умение радоваться жизни.
…Алекс, Шварц и я бродили по убогому больничному парку, не решаясь зайти в морг.
Морг, как и положено, мрачное одноэтажное здание с желтыми стенами, изрытыми облупленной штукатуркой, низкими, закрашенными светло-голубой краской окнами, стоял в глубине парка, на небольшом, явно искусственном холме, господствуя над местностью и как бы символизируя извечное верховенство смерти над жизнью.
Казалась, что морг стоит на скифском кургане, набитом костями наших разношерстных предков, пополняя его свежими костями и поднимаясь на них все выше и выше — прямо к небу. Наверно, морг будет подниматься еще очень долго и успокоится лишь тогда, когда на земле не останется ни одного живого человека.
— Надо почаще вспоминать, что жизнь каждому из нас дана случайно. Выпал счастливый билетик — и ты родился. Везение, одним словом. Вот и Юрку повезло… — сказал Алекс.
— Повезло, что он умер?! Да что с тобой? — изумился я. Не хватало еще только в этом заповеднике печали философствующего Алекса. Шварц отрешенно смотрел в противоположную от морга сторону, вероятно, с трудом пропуская в себя мысль о смерти собственной, куда более страшной, чем очередная смерть одного из его друзей.
— Юрку повезло вдвойне. Он еще и счастливо умер… — все-таки сказал он. И, насупившись, добавил: — Всем бы такое счастье… Кто знает, что нам уготовано? Как мы умрем? Где? Хорошо, если в своих постелях… — он задумчиво большим пальцем поскреб подбородок.
Только сейчас до нас стал доходить весь идиотизм ситуации. Трое взрослых, трезвых мужчин примчались, как ненормальные, к другу, которому уже не в силах помочь, и зачем-то шастают по кустам возле морга… Очень мы нужны сейчас мертвому Юрку.
Но отступать было поздно. Раз уж приехали…
…Мы без стука вошли в двери морга.
Полупьяный патологоанатом перестал ворчать, как только Шварц утихомирил его десятидолларовой бумажкой.
Патологоанатом в своем нечистом халате и съехавшей на затылок шапочке ухватками и недовольным видом напоминал торговца мясом, которого оторвали от деревянной колоды и топора.
Он лениво махнул рукой, и мы гуськом двинулись за ним.
Стараясь не дышать, узеньким коридорчиком, мимо одной комнаты, в котором пожилая женщина ножом с широким и коротким лезвием кроила буханку черного хлеба, мимо другой — непроглядно темной, видимо, с зашторенными окнами, мы прошли в прозекторскую и увидели мраморный стол, а на нем — лежащее на спине тело нашего друга. Грудная клетка была вскрыта, и окровавленные ребра ее торчали вверх.