Шварц, привалившись спиной к стене, расположился на полу. Глаза его были закрыты, рука поддерживала скошенный в сторону подбородок. В другой руке он держал пустой стакан.
Алекс оделся, в задумчивости обошел несколько раз вокруг стула, на котором до этого сидел, и вышел из комнаты. Хлопнула входная дверь.
— Куда это он? — спросил Шварц, не открывая глаз. Я промолчал. Может, за пивом?..
— Ты знаешь, — продолжал Шварц, — у меня… — он замялся. — Я не смог сегодня ночью. Ты понимаешь… Хотя девушки очень старались. Но у меня ничего не получилось…
Он всхлипнул.
Я посоветовал ему поменьше думать о бабах. О душе пора задуматься. О душе…
Через пять минут Алекс вернулся и бросил мне на колени кипу газет.
— Читай! Твоя работа?
Лицо Алекса было серого цвета.
На первой странице одной из газет, кажется, это была "Комсомолка", я увидел фотографию большого горящего здания, похожего на античный театр, а над ней жирно — "Манеж опять в огне".
Алекс смотрел на меня. Лицо его дрожало. Я никогда не забуду этот взгляд.
В какое-то мгновение я почувствовал в глубине своего сердца порыв броситься Алексу в ноги и молить о прощении… Но усилием воли взял себя в руки.
Я уже усвоил жестокие правила игры в жизнь, в которой на кону стоят успех, слава, деньги, беспредельная свобода и много другое, что хочется хоть раз в жизни попробовать на зуб… Если ты ввязался в эту страшную игру, от многого придется отказаться. В том числе и от слюнтяйства…
Алекс постоял некоторое время, как будто чего-то ждал, потом сказал — как скомкал:
— Жаль…
И ушел.
— Ничего не понимаю, — пожал я плечами, — эти похороны нас всех доконают…
— Не разыгрывай из себя дурака! — набросился на меня Шварц.
— Сема! Что с тобой?!
— Чувствовал я, что ты переменился! — кричал Шварц. — Я же твой друг! Как ты мог?..
Ага, сработало!
Я с трудом сдерживал самодовольную улыбку…
— Сочувствую, — сказал я и с усилием зевнул, — сочувствую и скорблю, но я-то здесь при чем?..
— Врешь, не верю! Сглазил ты! Сглазил! И я не верю тебе! Что я, тебя не знаю! Ты сейчас врешь! Голос подводит! Юлишь и виляешь!.. Что, надоело корчить из себя неудачника! Но какой же болван этот Алекс! Серж, учти, я тебя понимаю. Только я! Я сам такой же… И я всегда был тебе другом… Я целиком и полностью на твоей стороне. Хотя там были мои картины!
— Твои картины, говоришь? Ничего, не расстраивайся… Новые напишешь… Сема, будь другом, сгоняй за пивом.
Глава 25
А дальше жизнь покатилась, полетела, помчалась, понеслась, будто сорвавшись с цепи, поскакала, не разбирая дороги, к пропасти, которая соблазнительно пованивала случайной удачей, тысячу раз купленным и тысячу раз проданным счастьем, вспоенной грязными иллюзиями, завистью и прочими прелестями, недоступными людям с чистой совестью и доброй душой.
Хорошо, наверно, грешить, не сознавая всей гнусности совершаемого греха.
Я же — прекрасно все понимал…
Можно было ожидать, что во мне начнут неистовствовать противоречивые страсти, что меня начнут раздирать сомнения и угрызения совести, но ничего подобного не произошло.
Я был спокоен, как человек, целиком утративший центральную нервную систему. Эмоции бушевали где-то в стороне. В моем же сердце царил покой.
Видимо, я легко привыкаю к собственной подлости. Вот не знал, а то давно бы занялся этим прибыльным делом — совершением ненаказуемых законом преступных деяний. И верно, кому придет в голову привлекать меня к ответственности за сглаз? Дина знала, что говорила…
В течение нескольких недель я с сохраняющей безучастие совестью легко убрал со сцены всех своих соперников.
Надо ли говорить, что Трубачев деятельно помогал мне?
По совету этого мерзавца я нанял группу профессионалов, которые работали над колоссальными полотнами, с которыми я в одиночку никогда не справился бы.
Я только на минутку заскакивал в мастерскую, где полным ходом шли работы над очередным полотном, придирчивым глазом мастера осматривал квадратные метры будущего шедевра, давал сдержанные указания и убегал, сославшись на занятость и оставляя опытным помощникам возможность творить по собственному разумению.
Распаляя себя мыслями о предстоящих удовольствиях, бежал к любовнице или на какой-нибудь обед с известными всей стране людьми, куда меня уже самого приглашали в качестве изысканного угощения.