Вспоминая этот совет, я не могу не удивляться нашей тогдашней наивности, глупости и отсутствию здравого смысла.
То, что человек с легкостью грешит, пускается в авантюры, совершает элементарные ошибки, становится жертвой примитивного обмана — суть следствие его непреодолимого, извечного ожидания чуда. И слепой веры в свою исключительность.
Это понятно и простительно для людей молодых и доверчивых.
Но я и Алекс, люди, побитые жизнью, не верящие не только в чудеса, но и просто не верящие никому и ни во что и главное — самим себе, как мы могли прельститься кажущейся легкостью, с какой задумали добиться славы и богатства?!
Мы, словно, забыли, что мир существует независимо от нашего сознания, что ему нет никакого дела до нас, и он прекрасно обойдется без нас. Мы вдруг вообразили, что мы и есть тот самый центр Вселенной, который ученые разыскивают уже много лет и никак не могут найти.
Вместо того чтобы, не торопясь, подготовиться к рациональному использованию наших вдруг открывшихся талантов, мы (исключая Дину), окрыленные и воодушевленные первыми успехами, рвались немедля приступить к претворению иллюзорных проектов в жизнь.
Повторяю, это понятно и простительно для молодых людей. Вроде Дины. Но, кстати, именно она и проявила неожиданное для ее возраста благоразумие и скептицизм.
— Я буду летать под облаками и указывать людям путь к счастью! — мечтал Алекс, жуя орехи.
— Указывать? — вскинула брови Дина.
— Да. Указывать.
— Чем?
— Чем, чем… Указательным пальцем! Не беспокойтесь, богиня, уж я-то найду чем указывать!
— А я активно займусь сглазом всяких плохоньких людишек и так перетасую их всех… — мечтал и я, думая о своих врагах в Академии.
— И это все?! Как мелко! Неужели это ваши пределы? У вас воображение дятлов! Подумайте, вспомните, о чем вы мечтали в детстве? Кем хотели стать?
— Я в детстве хотел стать пожарным, — смущаясь, вспомнил Алекс, — у них такие красивые каски!
— А ты?..
— Я с детства мечтал о том, чтобы меня не спрашивали, о чем я мечтаю…
Я повернулся и посмотрел на толстяка. Он опять пил свои коктейли. Но вид у него был неважный. Вряд ли он сегодня ночью оседлает свою блондинку, подумал я с неожиданным сожалением. Судя по всему, ему вообще недолго осталось наслаждаться жизнью.
Он знает, что некрасив. Даже уродлив, со своим нелепым животом, одышкой и поросячьими глазками. Знает, что эта прелестная девушка ложится с ним в постель из-за денег. Хотя она и клянется, что любит его больше жизни. И он страдает. Мне становится его жаль…
И вдруг я вижу, как блондинка кладет на жирное плечо американца свою прекрасную руку, наклоняется и что-то шепчет ему на ухо. Лицо толстяка неожиданно расплывается в широкой, доброй улыбке. Он нежно целует девушку в розовую щеку, произносит тихо какие-то слова в ответ, встает, кладет деньги на стойку бара, и они уходят…
— Дина, — спрашиваю я, — бывает добрый сглаз?
— Почем я знаю? Скажи-ка лучше, зачем ты сглазил этого бедолагу?
— Подвернулся…
— Дина, милочка, — вежливо спросил Алекс, — а к чему стремитесь вы? Как вы думаете использовать ваш дар?
Дина думала недолго:
— Когда-то я мечтала стать певицей…
Я засмеялся. Дина странно посмотрела на меня.
Мы с Алексом еще какое-то время вслух строили планы. Я предлагал определить его в цирк, где он, по моему мнению, мог стать мировой знаменитостью, летая под куполом без страховки.
Алекс рекомендовал мне на расстоянии сглазить Юрка, чтобы навсегда вышибить из него белую горячку. Я выразил серьезные опасения. Я сказал, что усилия, которые мне придется на это потратить, могут, я допускаю, заставить Землю крутиться в обратную сторону, но на горячку Юрка их может не хватить.
Я советовал Алексу совершить пробный полет над площадью Сан-Марко. Это привлечет толпы зевак. Потом примчатся телевизионщики, и все: всемирная слава в кармане.
Алекс поморщился. Он был против дешевой рекламы. И потом, сказал он, ему после попоек плохо летается.
Далеко за полночь мы покинули гостеприимный бар и, поплутав по улочкам, разбрелись по своим отелям.
…Утром, проснувшись, я долго лежал с закрытыми глазами, слыша, как мне казалось, рядом легкое дыхание Дины.
Мое воображение приятно тревожили открывающиеся возможности. Подумать только, я могу запросто распоряжаться жизнями тысяч и тысяч людей!
Но, похоже, правильно говорила Дина: и у меня и у Алекса воображение ни к черту. Я не знал, как смогу воспользоваться своим даром. И имею ли моральное право распоряжаться чужими жизнями? Не дело это человека, даже если он полководец или император. А что говорить обо мне?