— Молодец Алекс. Давно надо было поставить тебя на место. Заслужил.
— Хорошо, — неожиданно успокаивается Шварц. — Может, ты и прав. Я не гений. Но, подумай, ведь это же антисемитизм! Отстранять в наглой, циничной форме меня от лидерства в искусстве лишь потому, что я еврей… Это убого и безнравственно! Да! И это происходит у нас, в обновленной России! Кто бы мог подумать!
— Ты уверен, что это антисемитизм?
— А что же еще? Разве ты думаешь иначе?!
— По-твоему, замена одного еврея на другого — это антисемитизм?
— Я тебя не понимаю! — раздраженно восклицает Симеон.
— Энгельгардт потеснил Шварца. Какой же это антисемитизм?
— Ты разве не знаешь, что твой засранный Алекс немец? — взвизгивает Шварц.
— Удивительное дело! — в свою очередь восклицаю я. — Еврей еврея, не разобравшись, причислил к арийцам!..
— Черт с ним, с этим Энгельгардтом! Дело совсем не в этом! Провались он пропадом, этот треклятый Алекс! Будь он хоть стократ еврей, это не меняет дела. Он меня уничтожает, он меня достал, он жаждет моей крови! — Шварц на секунду замолкает. Потом с новой силой: — Хорошо же! Если он так хочет войны, он ее получит! — Некоторое время он тяжело дышит. Потом — вот же лиса! — проникновенно произносит: — Я тебе всегда помогал, Сереженька! Неужели ты забыл?
— Что-то не припомню…
— Как же так?! — приходит он в изумление. — Скольких баб мы с тобой вместе перетрахали, сколько водки выпили!
— Вот тут ты прав. Я бы никогда тебе об этом не напомнил. Но ты меня вынудил. Пил ты всегда за мой счет. Да и баб твоих я не трогал. А вот ты…
— Ну вот, я и дождался! И ты еще смеешь меня обвинять, свинья ты этакая! О, я всегда знал, что вы, господин Бахметьев, бездарный ремесленник и неудачник. Вам никогда не выбиться в люди! Максимум на что вы способны со своими убогими талантами, это за ежедневную бобовую похлебку тереть краски у Ильи Лизунова! Вы вечный подмастерье! Вот так-то, уважаемый маратель стен и обоссанных заборов! Значит, ты не хочешь мне помочь? — уже не сдерживаясь, взревел Шварц.
— Друзей — настоящих друзей — не продаю…
Очень у меня это красиво получилось. Чрезвычайно я себе понравился, когда произнес это. Но, боюсь, Шварц этих слов не услышал. Мой пафос был потрачен напрасно. Раньше раздались короткие гудки. Мой собеседник бросил трубку. Последнее слово, как всегда, осталось за Шварцем.
Но "свинью" я ему не прощу. Придется при встрече отвесить ему оплеуху. Или подзатыльник. Можно два… Хорошо бы набить ему морду, но эта дохлятина, скорее всего, не выдержит и от простого удара кулаком вполне может загнуться.
Странно, но почему-то он забыл сказать об одном происшествии, напоминание о котором действительно могло бы меня пронять. Много лет назад он, рискуя в те времена для себя очень многим, помог мне замять историю, в которой фигурировали автомобиль, трезвый пешеход и пьяный водитель.
Пьяным водителем был, естественно, я. Так вот, Шварц ночью примчался в отделение милиции, где с меня снимали показания, и все уладил. Он уже в то время был знаменитым художником, и тогда это еще кое-что значило.