И совершенно не обязательно, что к этим открытиям человечество подойдет самостоятельно, без помощи извне. Возможно, человечеству будет оказано содействие, это означает, что некто всемогущий, придав человечеству ускорение посредством фигурального пинка под зад, насильно укажет ему путь к Истине.
И в этом нет ничего нереального: многие серьезные ученые, среди которых попадаются даже атеисты, уже открыто признают, что некогда существовала некая сверхразумная сила, которая создала видимый и невидимый Миры, имя которым Вселенная.
Можно еще добавить, что эта сила, по-видимому, никуда не исчезла и продолжает незримо наблюдать за проделками человечества, изредка вмешиваясь в ход истории. Видимо, так нужно. Человечество по-прежнему разгуливает в коротких штанишках, и если бы его временами не удерживали от чрезмерно опрометчивых поступков, то человеческая история уже несколько раз могла бы оборваться.
Безрассудная деятельность человека испепелили бы города, леса, высушила бы моря и реки, и по несчастной Земле давно ползали бы только одни насекомые, вроде тараканов или клопов, существ, как известно, бессмертных…
…Мы еще не знаем, но догадываемся, что существуют иные миры, которые во множестве рассыпаны вокруг человека, находясь как рядом с ним, так и на расстоянии многих световых лет.
И нам будет дано убедиться в этом.
Человечеству будет предъявлено Доказательство.
Повторяю, очень скоро на человечество обрушится новое знание, которое в корне изменит его представление об окружающем мире.
Я уже вижу, как одуревший от нового знания человек, подвывая и кряхтя от натуги, зависнет со спущенными штанами над космической выгребной ямой в безнадежной попытке исторгнуть из себя непривычное, слишком грубое и острое блюдо, которое сварганит для него некто всемогущий. Он будет тужиться до тех пор, пока его ни разнесет на куски.
И это будет, слава Богу, концом для всех нас…
Столь сильное откровение явилось мне после того, как кто-то железякой шандарахнул меня по кумполу.
Глава 14
…Мои глаза увидели огромную темную комнату. Вероятно, столовую. В комнате, пол которой устилали темно-красные ковры, было много картин. Они делали комнату похожей на зал старинного замка, превращенного в музей.
Вокруг гигантского овального стола стояли стулья с высокими спинками.
Пересчитал. Вроде двенадцать. По числу апостолов… Присмотрелся. Двенадцать электрических стульев. С кожаными ремнями и металлическими зажимами для рук и ног. М-да, думаю, апостолам здесь делать нечего…
Дальнюю стену украшало холодное оружие — сабли крест накрест, кинжалы, шпаги, ятаганы, шашки, старинный меч и неуместный в этой коллекции ледоруб с бурыми пятнами запекшейся крови. Столь же неуместной казалась здесь черная ученическая доска с белыми мелками, которая была вся испещрена галочками.
В углу замер средневековый рыцарь в ослепительных золотых доспехах и с тяжелым вооружением в виде копья и щитом, на котором был изображен геральдический знак — голова льва с серебряной гривой и двумя латинскими буквами P и I. Возможно, Парадиз, что означает Рай, и Инферно, что означает, соответственно, Ад, подумал я.
Вообще в комнате было много густо-красного и золотого, было в ней что-то от парадного генеральского мундира или костюма циркового униформиста.
— Ведь вас предупреждали… И не раз. Экий вы, право, — услышал я укоряющий голос, похоже, принадлежащий тому человеку, который произнес "алаблаблаблаб…", — а я все ждал. И жалел вас… Вы думаете, кто велел не трогать ваших картин и рояля?
Я медленно приходил в себя. Я лежал на широком, очень мягком диване, укрытый пуховым одеялом. Сильно болела голова. Я провел рукой по волосам и обнаружил марлевую повязку. Осторожно повернул голову вправо и увидел своего собеседника.
Мне противостоял миниатюрный толстенький горбун в черном балахоне. Горбун закрепился у дальней стены комнаты под картиной в золоченой раме. Короткими ручонками человечек любовно оглаживали свой живот, внушительные размеры коего говорили о том, что хозяин почтенного живота не чужд чревоугодия.
Вот этот живописный горбун, подумал я, сможет переварить что угодно. Даже то грубое и острое блюдо, о котором шла речь выше.
Улыбающееся, доброе лицо горбуна светилось обманчивым церковным светом. Его можно было принять за странствующего монаха-францисканца, всегда готового откликнуться на просьбу умирающего об отпущении грехов, если бы у приятного горбуна не было двух дуэльных пистолетов за поясом, похожих на те, на которых стрелялись Пушкин с Дантесом, а на голове — милицейской фуражки, нахлобученной по самые уши. Под фуражкой угадывалась ухоженная, приятно пахнущая, лысина. Опереточный вид фальшивого монаха наводил на мысль о плохом театре, в котором мне, похоже, отводилась эпизодическая роль покойника.