Эти невеселые мысли привели к тому, что у меня начала дрожать нижняя челюсть.
— Прошу извинить моих людей. Работа у них такая… — сказал лжефранцисканец. И хотя голос был смягчен ласковой интонацией, я узнал его. Это с ним меня "соединила" некая секретарша. — Да и обучались они своему суровому искусству еще при прежнем режиме. Чуть что, сразу за полено или ледоруб. Привыкли, знаете ли, действовать по старинке. А переучиваться не хотят. Держу их исключительно из соображений целесообразности. Более преданных людей, согласитесь, в наше поганое время не найти…
— И чем они меня?.. — я потрогал голову. — Поленом? Или топориком?
— Право, не знаю. Надо будет порасспросить.
Я попытался встать, но у меня тут же все поплыло перед глазами. Я почувствовал страшную слабость.
— Лежите, — поспешно сказал горбун, — лежите, голубчик. Мой личный врач осматривал вас. Он полагает, что скоро вы пойдете на поправку. Не желаете ли перекусить?
Я отрицательно помотал головой.
Отворилась дверь, и в комнату с шумом влетела молодая хорошенькая девушка в джинсах и короткой майке, открывающей соблазнительный загорелый животик с не менее соблазнительным пупком. Пупок был украшен огромной булавкой.
Видно, животам в этом доме придается большое значение, отметил я про себя.
Девушка остановилась в двух шагах от меня и, посасывая пальчик, вопросительно уставилась на горбуна.
— Познакомься, душечка, — сказал коротышка, — это господин Бахметьев.
Девушка перевела взгляд на меня и вынула палец изо рта.
— Чего это он… с повязкой?.. Опять твои головорезы?.. — спросила она грубым, почти мальчишеским, голосом.
Горбун, сдерживая раздражение:
— Познакомься, дура, это Бахметьев. Известный художник…
— Художник? — зашепелявила девица, опять принявшись за палец. — Оно и видно…
— А пострадал он по собственной глупости. Не послушался старших, понимаешь, зазевался и — бах! Хорошо еще, что так… легонько. Не правда ли, Сергей Андреич? — горбун захихикал. — Вот извольте, моя непутевая дочь, — сказал он, любуясь девушкой, — Маргарита, королева Марго.
Я осторожно кивнул тяжелой головой.
— Ты его, — сказала Марго отцу, показывая на меня, — ты его уж, пожалуйста, не убивай… сразу. Я хотела бы с ним побеседовать. Художники к нам редко залетают… Последним был… этот… как его?..
— Шварц.
— Да, да, Шварц. Сема… Ужасный тип. И почему ты его отпустил, папуля?
У меня отлегло от сердца. Значит, отсюда иногда выбираются живыми. Но… Шварц?! Он-то что здесь делал? И как ему удалось улизнуть?..
— Так, почему ты его все-таки отпустил? Почему не пристрелил из одного из своих пистолетов? Я так люблю, когда ты… — девица не без приятности наморщила носик и воскликнула: — Когда ты… пах-пах!..
— Да какой же он художник! Так… обнаглевший ремесленник. Вы согласны?
Я с достоинством наклонил голову. Разве можно спорить с такой объективной и точной оценкой? Да еще при таких обстоятельствах и с таким животастым типом…
— Очень уж мне захотелось, — продолжал горбун, — чтобы Шварц написал мой портрет. Но у этого идиота поначалу так дрожали руки, что он не мог держать свои малярные принадлежности. Я ему дал успокоительного — выстрелил над ухом — и через полчаса все было готово. Можете полюбопытствовать, — и горбун повернулся в сторону большой картины в золоченой раме.
Я всмотрелся в портрет. Сходство с оригиналом — несомненное. Но Шварц придал лицу на картине плакатные черты рабочего-передовика, занятого исключительно мыслями о своем родном сталеплавильном цехе и повышении производительности труда.
Суровые складки на лице говорили о трудностях, испытываемых портретируемым при реализации обязательств по перевыполнению производственного плана. Пронзительные глаза требовательно вглядывались в отдаленное светлое будущее.
— Какой-то стахановец, не правда ли? — пробурчал горбун, недовольно разглядывая картину.
Я пожал плечами.
— Я думаю, Сема уже не может писать иначе, — высказал я предположение, — но главное схвачено верно…