Дома я полез в толковый словарь. Нашел "сглазить". Оказывается, по суеверным представлениям, сглаз — это порча, а сглазить — значит принести несчастье, болезнь, повредить кому-либо дурным глазом. Это что, возмутился я, у меня дурной глаз?!
Долго всматривался в свое отражение в зеркале. Ничего дурного не обнаружил. Глаз — как глаз. Серо-голубого, как у всех пьяниц, цвета. С золотистыми прожилками. Симпатичный такой…
Принимая душ, я продолжал думать о той, другой, стороне явления. И окончательно понял, что ее не существует. Есть только "порча".
Таким образом, о позитивной стороне сглаза, как явлении из области загадочного, непознанного, можно было позабыть. Конечно, если составители словаря не ошибались… Итак, доверимся словарю: сглаз может нести только беду, горе, болезни и смерть.
Меня это даже обрадовало. Я освободился от сомнений и нравственных терзаний. Все было ясно.
Когда я выходил из душа, то я не просто выходил из душа, с удовольствием шлепая мокрыми ногами по кафельному полу и вытирая похудевшее за последнее время тело грубым махровым полотенцем, я выходил на тропу войны…
Правда, мне очень хотелось все же разок попытаться сглазить беду, болезнь или горе, таким образом их устранив. И, как покажет дальнейшее, такая возможность мне представилась…
Часть III
Глава 15
Дина, где ты? Вернешься ли? Где ты, порочная и прекрасная любовь моя? Как мне тебя не хватает! Когда я смогу обнять тебя? Я помню твою грудь… Я закрываю глаза и почти осязаю ее, о, эти нежные розовые соски, которые я готов целовать до исступления!
Я сходил с ума, когда представлял себе, что их касался кто-то другой. А ведь касался! Вернее, касались… Мои предшественники, которым ты демонстрировала не только свое умение жарить любительскую колбасу, но и кое-что еще, дарованное тебе природой…
О, мои предшественники, будьте вы прокляты! О, Господи, как я ненавижу вас! Как я ненавижу вас за то, что вы были в ее жизни! Я ненавижу вас за то, что вы знаете все, что знаю я. Я ненавижу вас за то, что вы узнали это до того, как узнал я!
О, мерзкие легионы предшественников, вкусивших твою прелесть, твой последний стон, твои влажные губы, искусанные до крови, твои мраморные колени, твои нежные бедра, твои руки со сладостными ложбинками, твой упругий, девичий живот, твою кожу, твои счастливые глаза, которые смотрели прямо в глаза тем, кто наслаждался твоим телом, твоей податливой готовностью дать все тому, кому ты хотела это дать!
А сейчас с кем ты проводишь дни и ночи?
Я пытался гнать от себя мучительные мысли, но мне это плохо удавалось.
Я наведался к девкам. Но это привело к еще большим мукам. Далеко не всегда лекарством от женщины может быть другая женщина.
Лежа в постели с проституткой, я не мог избавиться от мысли, что точно также сейчас — в это мгновение! — Дина лежит в объятиях мужчины и точно так же, как и я в это мгновение, кто-то другой, не я! — а какой-то мифический ублюдок! — занимается с ней любовью. И она наслаждается близостью с другим… От этих мыслей мне становилось совсем скверно.
Я стал дурно спать, постоянно думая о Дине и ее прежней жизни, о которой мало что знал, но которую очень живо себе представлял, ибо она, ее прежняя жизнь, в соответствии с моим вконец расшалившимся воображением, только и состояла что из постели и голых мужиков, трахавшихся с Диной в самых причудливых позах.
В моих ушах, стоило мне лечь и закрыть глаза, звучал ее томный стон, который, я знал это, она издавала не только тогда, когда бывала со мной…
То, что я был близок к помешательству, доказывает, что любовь, замешанная на безрассудной, испепеляющей ревности, губительна для несчастного влюбленного, пораженного этой любовью, более похожей не на сгусток чувств, а на смертельную болезнь…
* * *— Я просто не имею права подохнуть, — орал я, стоя со стаканом в руке перед Алексом.
Я упросил его пошататься со мной по Москве, как некогда, во времена нашей, уже достаточно отдаленной, молодости, когда мы, вооружившись бутылкой и парой бутербродов, любили побродить по улочкам и переулкам старой Москвы и посидеть где-нибудь в садике в уютных глубинах Арбата или Покровских Ворот.
На этот раз я водил без устали ворчавшего Алекса по переулкам в районе Чистых прудов, которые хорошо знал, потому что — уж такое мне выпало счастье — там обитали пять — подумать только! — моих прежних любовниц.
Я ходил по московским переулкам и все ждал, что меня посетит грустное чувство, которое приходит, когда с чем-то прощаешься или когда видишь вновь то, что когда-то волновало и без чего когда-то не мог прожить и дня.