"Владыка, — вдруг помимо воли вырвалось у меня, — вы какой институт закончили? Не философский ли факультет университета?"
Поп смерил меня высокомерным взглядом.
"Я закончил духовную академию…" — ответил он с достоинством.
"А до этого?.."
"Духовную семинарию…"
"А до этого?" — пытал я служителя Бога.
"А до этого, — он замялся, — до этого я закончил военно-политическую Академию имени Ленина…"
Я бросился бежать. Вслед мне неслось: "Запомните, сын мой, все ложь и обман! Все! Кроме любви! Да и любовь, если разобраться, тоже ложь!.."
— Да, хорош священничек, — задумчиво сказал Алекс, внимательно глядя на меня, — познакомь меня с ним. Если только ты его не выдумал… Где ты его нашел? Где это видано, чтобы священники рекомендовали прихожанам искать истину? Они всегда утверждают, что надо безоговорочно, беззаветно, безоглядно верить в Бога, а с поисками повременить. Сомнительный какой-то попик…
Я укоризненно посмотрел на Алекса.
— Как… ка-а-ак, йик! — я икнул, — как ты мог подумать такое?! Йик! — я опять икнул.
— Нет, но каков Шварц! — рассвирепел Алекс. — Хотел проклясть меня, Энгельгардта, с амвона! Нет, это ему даром не пройдет.
— Везде… йик! — я потянулся за водой. — Йик! Везде… йик… у, черт! везде-ссущий Шварц! И у горбуна он был, и у священника… Господи! Как унять эту чертову икоту?!
— Да, — посмотрел на меня Алекс, — как-то странно и слишком часто ваши пути пересекаются… Делай маленькие глотки, надо попасть в икоту. Да не так! Дуралей!
— Конечно, у тебя богатый опыт по это части, знаю! Йик! Помнишь свою отвратительную икоту, похожую на звук, который издает блюющий аллигатор? Помнишь ту пьяную ночь, когда ты испоганил своими солдатскими башмаками потолок в моей квартире? Кстати, ты не прекратил свои вечерние полеты перед сном, разминая таким нетривиальным способом онемевшие от безделья члены?
— Какие полеты?! — вытаращился на меня Алекс. — Ты что, с ума сошел?
— Не придуривайся! Скажи лучше, куда ты потом от меня подался, когда вылетел в окно? На север? Или — на запад? Я все глаза проглядел, выискивая тебя в предрассветном небе…
— Ты пьян…
Я замолчал. Не хочет — пусть не говорит.
— Что с Юрком? Я никак не могу его отловить.
Действительно, я несколько раз звонил Юрку, но телефон молчал.
— Плохо с Юрком, — помрачнел Алекс.
— Романы Короля перестали издавать? Или его вышибли с телевидения? Или, может, у Юрка лысина перестала блестеть?
— Вот ты смеешься, а его, на самом деле, с телевидения вышибли. И лысина не блестит… Помнишь, он говорил о своем больном сердце? Мы еще тогда издевались над его страхами…
— Это ты издевался…
Алекс бросил на меня укоризненный взгляд.
— В общем, Юрок в больнице… — сказал он.
— Опять? Сколько можно? Черт с ним, давай возьмем бутылку, навестим недужного…
— Он никого не хочет видеть.
— Меня — захочет…
— Не захочет…
— Что, правда, плохо?..
— Хуже некуда. Живым ему оттуда уже не выйти. Я по телефону разговаривал с главным врачом. Он сказал, что оперировать бесполезно. Назвал какое-то стремительно прогрессирующее заболевание с хитрым латинским названием и сказал, что сердце Юрка долго не выдержит… Поэтому все просто ждут, когда он отдаст концы…
— Скажи… — у меня вдруг пересохло во рту, — скажи, что ты пошутил!..
Алекс не ответил. Потом полез в карман, долго рылся в нем. Наконец выудил мятый конверт. Сердито протянул его мне.
Я вскрыл конверт. Там оказалось письмо Юрка ко мне.
"…Пока сохраняется неопределенность, остается надежда. Увы, я все знаю. Неопределенность стала определенностью, и надежды нет.
Никакой…
Как это страшно, знал бы ты…
Мне осталось совсем немного.
Очень долго я был уверен, что самое плохое случается с другими. Не со мной. Вокруг меня умирали люди. Среди них попадались знакомые, родные и друзья. Иногда я горевал, иногда сожалел, иногда злорадствовал… И бежал жить дальше. Теперь же это очень скоро произойдет со мной. И другие побегут по жизни дальше. Но среди бегущих не будет меня.