Я имею право сомневаться, потому что это право каждого думающего человека, стоящего у порога…
И чему умиляться-то? Сырой глине, кучей наваленной на крышку гроба? Мертвой, вечной тишине? Небытию?
И я еще успею перед смертью наговорить пропасть мерзостей!
Выдержишь? Мне нужно выговориться. Ты да Алекс, только вы и могли всегда меня понять по-настоящему…
…Сейчас все обезумели и поют осанну Квентину Тарантино, как будто этот полоумный американский итальянец открыл Америку. А он, хитрец — сумасшедшие часто бывают такими — просто дурит публику, снимая на хорошую пленку всякую дребедень и выдавая ее за новое слово в искусстве.
Словом, говно он, этот ваш Квентин Тарантино.
Ты скажешь, я завидую? Нет, я — ужасаюсь!
И о какой зависти может идти речь, когда я нахожусь в таком положении!
Да и почему бы немножко не поворчать перед смертью?..
А все эти бесчинства в искусстве начались на стыке известных своими массовыми безобразиями столетий, когда обыватель во все лопатки принялся восхищаться Гогеном, Ван Гогом, Пикассо, Тулуз-Лотреком, Модильяни и прочими "художниками", малевавшими кривобоких девочек, дебильных атлетов и бледных проституток. Иногда мне кажется, что писали они не красками, а соплями.
И обыватель, бродя по залам, стены которых увешены картинами вышеперечисленных халтурщиков, восхищаясь, заходясь в истерике и притворно ахая, не забывал сквозь частокол ресниц ревниво подглядывать за реакцией других "ценителей" искусства. Смотрите, мол, какой я современный, смотрите, как славно и умно я восхищаюсь! А на самом деле все эти ценители так же разбирались в искусстве, как я — в дирижаблестроении.
Я не верю знатокам, которые, рассматривая "творения" Матисса или Сезанна, щурясь и вертя головой, попеременно надвигаясь и отходя, восторженно цокая языком, ставят этих маляров в один ряд с действительно великими художниками прошлого.
О фантастических аукционных ценах на эти "произведения искусства" я умалчиваю…
А так называемое творчество Пикассо (тебе, художнику, это должно быть известно не хуже, чем мне) с его беспомощной, изобретенной в пьяном виде, мазней, — по моему глубочайшему убеждению, вообще не живопись, а профанация искусства, порождающая коллективное безумие. Одним словом, все это — глухой, развязный идиотизм.
В Пикассо, этом иудее, успешно выдававшем себя за испанца и прожившем — вот чему завидую! — в Париже большую часть жизни, нет никакого искусства, а есть только кривляние и оригинальничанье и желание выделиться, понравиться возомнившему о себе невесть что быдлу. Да, он угадал. Как он угадал!..
И как нагадил!
И что мы видим в результате?
Посредственность завоевала мир простого человека!
Я не утверждаю, что в этом повинен только Пикассо со товарищи.
Но они приложили к этому руку.
И теперь посредственность поточным методом плодит посредственность.
Посредственности неуютно рядом с талантом.
Посредственность всегда воинственна, она вооружена до зубов демагогией и фальшью.
Талант же часто беззащитен. Поэтому он обречен в наше вконец свихнувшееся время влачить существование отторгнутой большинством индивидуальности.
У человечества едет крыша. Скоро она съедет полностью и обнажится содержимое черепа, и мы увидим, что оно состоит не из сгнившего субпродукта, а из выпрямившихся извилин…
Сереженька, прости мне мое многословие! Но меня надо понять, выговориться мне необходимо сейчас, перед смертью, потом у меня не будет времени — придется держать экзамен перед Господом. А грехов у меня, сам понимаешь…
Так что, потерпи, родной. Итак, продолжим.
Слава Богу, который распорядился так, что у руля нашего государства после череды смертей молодящихся старцев, этих розовощеких чудес геронтологии, встал относительно молодой руководитель, при котором, несмотря на всё его упрямство и политическую несостоятельность, в нашей бывшей стране произошли необратимые изменения.
Этот наивный, лукавый, по-своему хитрый, но, увы, не обладавший политической волей и государственным мышлением человек, каждое утро, вставая, не знал, что будет в этот день делать, и вообще не представлял, чем дело-то кончится…
Но все же скажем этому ставропольскому чудаку большое человеческое спасибо за наше счастливое избавление от немыслимого в двадцатом столетии режима, над которым начали смеяться даже папуасы Новой Гвинеи.