— Так не ходи…
— Я сделал открытие, — с таинственным видом поглядел по сторонам Юрок, — в сорок лет мне хочется жить ничуть не меньше, чем в восемнадцать. Я хочу жить! — со страстью воскликнул он. — Если бы ты только знал, как я хочу жить!
— Все хотят…
Юрок покачал головой.
— Так, как я, — он сурово посмотрел на меня, — не хочет никто.
Короче, если рассматривать исключительно техническую сторону вопроса, то можно было с некоторыми оговорками сказать, что мой опыт с Юрком удался: сглаз болезни прошел удачно, моего друга освободили из госпитального заключения, и он вышел на волю, тускло посверкивая своей лысиной.
Он вернулся домой и, по его словам, немедленно засел катать роман о короле…
Забегая вперед, отмечу, — со сдержанным прискорбием, — что ни одна книга знаменитого писателя больше не увидит свет.
Повторяю, Юрок произвел на меня странное впечатление. В нем как бы не было жизни… Вернее, это был уже не Юрок, а его неясная, слабая тень. Или — призрак, фантом, высунувший свой толстый нос уже из иного мира…
И хотя он говорит, что рвется к письменному столу, я думаю, он врет. И не только мне. В первую очередь — себе.
Юрок — бесплоден. Похоже, в нем иссякли чернила.
…На прощание он мне сказал:
— Я тут ходил по этому скорбному парку. Я представил себе, что это лес… Настоящий лес где-нибудь под Москвой… Хорошо бы умереть не в больнице, а в лесу… Постоянная мысль о смерти заслонила все… Эта мысль не закалила меня, она меня уничтожила… Меня уже никогда не сможет взволновать ветка сирени, выпавшая из тонкой руки прекрасной незнакомкой… Или случайно подслушанный разговор в автобусе… Или газетный обрывок, который гонит весенний ветер по безлюдному переулку… Я уже никогда не буду прежним… Это ужасно! Меня ничто не способно тронуть. Единственное, что меня еще может возбудить, это мысль о возможности бессмертия… Иногда мне кажется, что я уже умер, а вместо меня по земле разгуливает кто-то другой, взявший мой облик и имя… Я уже это говорил? Из меня будто вынули покой и восторг, которые я иногда испытывал при виде чего-то, что мне было мимолетно дорого… Еще совсем недавно я, как все нормальные люди, выйдя в трусах свежим рассветным утром на балкон и благожелательно оглядывая окрестности, мог, наслаждаясь чистым, прохладным воздухом, восторженно заявить во всеуслышание: Ах, как хорошо! Как прекрасен мир! Да здравствую я, живущий в этом прекрасном, всегда обновляющемся мире!
Юрок достал платок и поднес его к глазам.
— Это было раньше. Теперь я этого не сделаю… Меня постоянно занимает другое… Я и не подозревал, как это, оказывается, тяжело свыкнуться с мыслью о смерти… Как, оказывается, вообще трудно умирать! Хорошая фраза, не правда ли? На карандаш ее, на карандаш!.. Это надо будет использовать, когда буду писать роман "Жизнь и смерть". Простенько и со вкусом. Чем не "Война и мир"? Мои герои будут говорить о том, о чем не принято говорить… О смерти.
Только и только о смерти! Какая широкая, привлекательная и жизнеутверждающая тема! Это должно заинтересовать читателя… Надо на него, на читателя, навалиться и задавить своим безграничным кладбищенским интеллектом! Вот, видишь, каким я стал оптимистом… Мне почему-то кажется, что меня похоронят на Новодевичьем. Ты думаешь, по статусу не положено? Там хоронят только великих? А я кто?.. Но ведь дозволяется же простому смертному помечтать! Я уже живо — слово-то какое уместное — "живо"! — представляю себе, что вот я лежу в гробу, в вышине шумят кронами корабельные сосны, которые в избытке понатыканы повсюду на Новодевичьем. Что, там мало сосен? Странно, я думал иначе… Хотя, прожив в Москве всю жизнь, я так ни разу не удосужился посетить это веселенькое местечко. Да и когда? Среди тех людей, чей прах я имел честь предавать земле, все больше попадались люди незнатные, которые находили вечное успокоение на общедоступных кладбищах вроде Химкинского или Хованского… Да, так на чем я остановился? Ах, да, сосны… Итак, напряженное ухо ловит такие приятные и подходящие под общее настроение шум лесов, пенье птиц, что не хочешь, а помрешь — такое вокруг благолепие и правильный порядок… В руках думающих о сытном поминальном столе родственников цветы, купленные по дешевке на летучем базаре… А я, прекрасный своим чистым, просветленным, уже успевшим позеленеть лицом, вдруг к ужасу родных и близких, приехавших поучаствовать в занимательном представлении, встаю со своего деревянного ложа и, потрясая тронутыми тленом кулачищами, гласом велим возглашаю: "Будьте вы все прокляты!" Что, хорош пассаж? Ты знаешь, я тут подумал, а ведь хорошо, наверно, помирать, когда тебе восемьдесят! А девяносто? В девяносто — это уже не смерть, а одно удовольствие!.. Да, такие вот дела… Серега, послушай, я все о себе знаю. Никакой я не писатель. Так, неожиданно повезло… Обо мне скоро забудут, — Юрок всхлипнул. — И еще, чтобы не забыть. У меня, в моей писанине, главное — это слово. Слова я красиво пишу… Это я умею. Но так умеют многие. А надо, чтобы главным было другое — мысль! Мыслей у меня много, но мне всё никак не удается их выразить так, как я их понимаю… И я никому не нужен. И никто не повезет дорогой прах из Парижа в Москву. Зачем возить прах, это ведь так скучно?..