Развернувшись с рыком, я зашагал обратно к самому жуткому в мире оплоту то ли Света, то ли Тьмы. Вокруг меня медленно разгоралось темное сияние. Сила, запертая под Печами, бурлила, пытаясь прорваться наружу. Казалось, мое тело буквально физически стягивают незримые путы. Пытаются подчинить. Объяснить бы еще идиотскому заклинанию, что тот, кто его наложил, скоро помрет, если все так и продолжится! Вскоре предупреждающе начала жечь боль. Видимо, Мельв, накладывая Печати, решил, что это меня остановит от того, чтобы их разорвать.
Как бы не так! Я ворвался в Башню, стараясь не думать о том, что возможно, Ийессамбруа снаружи не дождется меня обратно. Ради чего я снова туда полез? Спасти себя? Мельвира? Светлого чародея, а заодно нас обоих? Где кончается та грань, за которой Гвир Оссиэр величественный темный Владыка несется вверх по зловещей лестнице, чтобы спасти собственную жизнь… А в какой момент какая-то часть его вопит, что он еще не закончил с этим тупым светлым чародеем? И если уж кто его и прикончит, то это буду я!
Рассеяв навалившееся было на меня белесое облако, то самое от которого я только что так стремительно убегал, я добрался до самого верха. Едва сдерживаемые Печатями, сила и ярость бурлили во мне, требуя выхода. Каждые пару секунд Печати отвечали на это раскаленной, скручивающей изнутри болью, но мне уже было плевать. Если бы я боялся боли, то просто не выжил бы на улицах Менрисенны.
Оказавшись перед распахнутой дверью Венвирона, я шагнул внутрь плотного непроницаемо-белесого тумана, заполнившего самое сердце Башни. В тот же миг боль, что причиняли, пытаясь вновь подчинить меня Печати, показалась детскими играми. Проклятый туман лез в ноздри, глаза, забирался под кожу… Он выворачивал меня наизнанку, буквально всю мою сущность. Вскоре я уже не мог сказать, была ли то боль физическая, или нечто иное. Словно все, самое худшее, что когда-либо случилось в моей жизни, стало происходить… одновременно. Каждый миг, когда кто-то избивал меня. Мальчишку, пытавшегося воровать или просить подаяние. Воина, пропустившего удар мечом. Владыку Темных земель, которого в очередной раз явились убить очередные развеликие светлые маги и, на тот раз почти успешно… Каждый удар… Включая те, что достались мне когда-то от пьяной матери… «Дрянной мальчишка! Весь в своего проклятого папашу! Почему ты так сильно похож на него?! Почему?!»
Я шагал сквозь туман, как будто в забытье. Картины прошлого даже не наваливались на меня одна за другой, как иногда бывало, в дурные ночи кошмаров. Нет, они одновременно ожили внутри меня все. Я был мальчиком. Мужчиной. Повелителем Темных земель. Тем, кому причиняли боль, и кто причинял ее сам. Перед моим мысленным взором промелькнуло лицо Дины… Теперь я точно знал, что сделал с ней… Проклятые великолепно умели оживлять память. Все самое худшее, становясь кошмаром. Вывернутые наизнанку, они выворачивали других.
Мельвир стоял посреди всего это, раскинув руки, будто привязанный к чему-то невидимому. Его лицо, руки… их словно окутывал белесый туман. Но приглядевшись, я с ужасом понял, что он исходил от него самого. Прежде светлые, яркие, глаза чародея словно ввалились. Они не выражали ничего. Полное равнодушие. Ноль сожалений. О чем-либо. Похоже, я медлили внизу слишком долго. Проклятые уже сделали его своим. И теперь настал мой черед.
Их голоса забирались по кожу, прямо в голову. Они шептали о власти. О силе. О смерти. О Свете. Об Облегчении. Стань одним из них, и ты перестанешь страдать, потому что будешь страдать вечно. Хотя, в сущности, им наплевать было на мое согласие. Чудовищная магия Проклятого Совета Семи уже разъедала мое тело, заставляя превращаться в жуткий смертоносный туман. Казалось, с меня заживо снимали кожу. Только еще хуже, потому что та часть меня, которую разрывало в клочья от нахлынувших воспоминаний, этого хотела.
Шагнуть за грань. Все закончить. Забыть Менисенну. Маму… Все.
-Мель-вир!!! – заорал я, из последних сил встряхивая чародея. – Немедленно очнись, скотина!!
Ничего. Ноль реакции. Абсолютно пустые глаза, лишенные смысла.
-Мы пришли сюда, чтобы спасти твою мать!! Помнишь?! – завопил я, надрывая глотку, ощущая, как внутрь забивается разъедающий прогорклый туман.