Сколько такое можно выдержать?
Варка раз в неделю. От страха ёкает очко. У Гонзы вмазаться, а домой прийти как ни в чем не бывало. Мама не должна подозревать ни о Еве, ни о Гонзе.
— Ну что?
— Место неважное. — Михал притворяется разочарованным.
— Почему? Через несколько лет можно и техником стать…
— Условия там жуткие. И зарплата гроши, — выкручивается Михал.
— Тебе ли привередничать, — сердится мама.
Очередной вечер, когда со мной не разговаривает даже дверная ручка.
— Телеграмма, — уже из дверей орет Гонза.
Ева в Праге! Адрес ее новой квартиры. Сегодня не до варки.
Как сумасшедший звоню в ее дверь, на которой пока нет таблички с фамилией.
Сколько же мы не виделись?
Любовь, как в первый раз. Что по сравнению с этим тысяча доз?
А ты у меня в тюрьме раздалась, думает Михал, сжимая Еву в объятьях. Все шиворот-навыворот. Нормальные люди в тюрьме худеют. А наркоманы поправляются. Он ведь прекрасно помнил, что, пока его не загребли, грудь у Евы была как у мальчишки. Михал страстно обнимал ее, пытаясь запомнить каждый миг этих нескольких украденных у судьбы минут. Кто знает, что ждет впереди.
— Я люблю тебя!
Еще немного полежать вот так, вместе. Нагие на одеяле в пустой комнате. Ни о чем не думать. Прикрыть глаза, чтобы не видеть руки и ноги, изуродованные шрамами от грязных иголок. Двое здоровых, красивых молодых людей в своей первой квартире.
— Останешься со мной?
Он кивнул.
Ева обняла, прижалась всем телом. Живот и пах пышут жаром.
— Я так этого ждала, Михал.
И вдруг вскочила, забыв, что голая, а на окне нет занавесок.
— У меня все продумано. Вот тут вместо кроватей будут матрацы, здесь когда-нибудь поставим кухонную мебель. Пока обойдемся несколькими тарелками, сковородкой и одной кастрюлей. Да, еще съездишь к Станде за нашим проигрывателем и пластинками…
— Я? Почему я?
Маленькая тучка на безоблачном небе счастья.
— Не хочу его видеть, — наконец говорит Ева.
Коготь ревности… Владо, Станда… Девка!
Словно прочитав его мысли, Ева снова кинулась к Михалу.
Не думать об этом! Не думать ни о чем, только о ней!
Несколько секунд невыносимых корчей в желудке. Пока тепло ее живота и бедер наконец не разогнало боль.
— Начнем новую жизнь, Михал!
А потом, когда они лежали на одеяле обессиленные, Ева вдруг прижалась к нему.
— Ни за что не хочу туда возвращаться! — выпалила она вдруг и расплакалась, как маленькая.
— Я тебя туда не пущу, — успокоил он.
Как будто я всесильный, вдруг понял Михал. Он сжимал ее, такую несчастную, в своих объятьях. Слава богу, нашелся кто-то, кому еще нужна моя защита. Кто не считает меня безвольной падалью. Мы должны доказать. Должны, повторял он.
В тот вечер они с Евой вкололи дозу — последние крохи его запасов. По случаю свободы. В виде исключения.
А потом? Разумеется, снова в виде исключения. Не больше одного улета в неделю…
То же самое мы говорили, когда сидели на опиатах.
Только ведь к болтушке не так привыкаешь. Даже ломки после нее и то нестрашные. Просто нельзя зарываться. Теперь-то мы на своей шкуре испытали, каково это — втянуться.
Ну а как быть дальше?
Еще раз сварить у Гонзы. Стырить у него малость сырья, соорудить лабораторию и начать наконец варить только для себя.
Снова нерешительное шуршание за закрытой дверью. Тихие, осторожные шаги. Зрачок в глазке.
— Кто там?
— Меня послала Ева, — говорит Михал.
Как ни странно, дверь не открывается.
— А ты кто?
— Михал Отава.
Наконец неуверенное движение двери, щель, подстрахованная цепочкой.
— Это ты тут жил с Евой?
Михал кивает.
Дверь снова захлопывается. Звяканье цепочки. И только после этого она наконец открывается.
— Покорнейше благодарю за все ваши аферы на этой квартире! Здорово вы мне удружили! Милостивая госпожа могла бы сама потрудиться вернуть ключи.
— Ладно, я скажу ей. — Михал напрягся, сердце снова кольнула ревность.
И вдруг щелчок двери из единственной комнаты в прихожую. А в проеме — Даша! Невероятно, но, увидев ее на пороге, Михал будто сбросил с себя все напряжение.
— Привет. Ты чего тут делаешь? — громко воскликнул он.
Даша только кивнула в ответ. Смотри ты, даже не покраснела.
— Мы поженились. У нас будет ребенок. — Она тщетно старается скрыть гордость.
Наркошка — и ребенок. Но тогда, выходит, она завязала? По крайней мере пока беременная.
— Поздравляю, — улыбнулся Михал. Однако иронию скрыть не сумел. Слишком много он знал про Дашу. Слишком много для того, чтобы удивиться, как же ей все-таки удалось бросить. Это ведь не в первый раз. И не с первым.
— Я за проигрывателем пришел и за пластинками.
— Жаль, — улыбнулась Даша.
— Ключи принесет Ева, вместо свадебного подарка. — Михал еще раз отвел душу.
А я ведь хамлю.
— Спасибо за приют, — сказал он самым искренним тоном, на какой был способен. Ощущение неловкости, как до появления в коридоре Даши, давно прошло.
А чем все могло закончиться, не будь у нас тогда этой квартиры? Хуже, чем сейчас, вряд ли.
Деньги, деньги, деньги. На какие шиши обставляться? Как вообще дотянуть до получки? Никто не тратит столько, сколько зажатый в дозе торчок. Мизерная зарплата помощников землемеров в геодезическом институте. Зато можно работать вместе. Да еще на воздухе. Никаких канцелярий с ордой болтливых теток или заводских цехов с вечным шумом машин. Но чем холоднее на улице, тем меньше все это радует.
— Можно сварить еще пару раз для Гонзы. Хоть какие-то бабки перепадут.
— Брось. На фига тебе эта реклама? Попрут сюда целыми косяками — снова сгорим.
Продать проигрыватель. Тысячу двести на руки. А потом?
Денег катастрофически не хватает.
— Я знаю одну девчонку. Она не наркоманка. Тоже из Богниц. Но не по принудиловке. Просто нелады в школе. Так она всю дорогу у меня выспрашивала, что да как, и просила хоть раз дать попробовать кайфа.
Уголовный антиобщественный элемент, вспомнился Михалу термин тюремного врача. Это называется втягивать в свои делишки все новых и новых людей.
— Про это забудь. Надо как-то перебиться до получки.
Только все завертелось снова. Да еще каждый вечер два-три звонка в дверь. Ребята из команды. Выпрашивали кайф. Или предлагали достать сырье. Всего за третью долю с варки.
Посылал Гонза? Не он ли подсунул Зденеку в ящик стекло с морфой? Знал, что тот при деньгах и можно будет доить, когда он снова начнет ширяться?
Ну и что нам еще светит, кроме той богницкой телки, если придется варить втихую, а не на всю Прагу? Одна доза ведь не повредит. А много мы ей и сами не дадим. Не дураки. Да и болтушка для нее слишком жирно. Хватит и тех колес, что я спер когда-то у Гонзы. Ну, поимеет с них парочку глюков, а поутру, конечно, шизуху. Вероятность втянуться с одного раза почти нулевая.
Они пробирались вверх по Вацлавской. Спешащие люди задевали друг друга коробками с рождественскими подарками. Рождество. Получить бы под елочку пару дозняков. Только где же такой Дед Мороз? Хлюпающий снег и противный мокрый ветер. И дома холод, почти как на улице. Был бы кайф — тогда все нипочем. А так? В мороз ведь рефлектором не натопишь. Были бы деньги, пошли бы в бар, хоть погреться немного, если уж не наскребли сотню-другую на уголь. Не исключено, что эта герла нас куда-нибудь позовет. Если ей в самом деле хочется попробовать.
Они забрались в телефонную будку. Осталось только позвонить боженьке.
Сырая вонь промозглого дыма, тухлых окурков и столетней грязи. Обшарпанный телефонный справочник. Трубка, потрескавшаяся от разговоров наших предшественников. Даже ко рту подносить противно.
Зато ветер не пробирает.
— Похоже, вот это, — таращится Ева в справочник. — Добрый день, позовите, пожалуйста, Клару Коларжеву. Кто говорит? Это ее одноклассница. — Ева подмигивает Михалу. — Алло? Клара? Это я, Ева… Ну, из Богниц… Ну да, я тоже рада. Хочешь с нами встретиться? Сейчас сможешь? В пассаже Люцерны.