Она достаёт телефон, снова набирает номер, говорит: «Тридцать четыре», — затем убирает его. Затем открывает аварийный рюкзак и достаёт пару очков. Надевает их и щёлкает выключателем. Затем крадётся вокруг дома.
Из канализации сзади идёт неприятный запах, а газон не кошен. Живая изгородь не подстрижена: она нависает над слишком длинной травой, как тёмная и дикая борода бога небрежения. Окна дома тёмные, и не только потому, что внутри не горит свет. Внутрь необычайно трудно что-либо разглядеть. Мо смотрит на мощёный дворик перед стеклянными дверьми через свои очки. Это очки добра и зла, часть обычного рабочего оборудования боевого эпистемолога, и их безжалостный контраст выявляет пятна нечистой совести, смешанной с цементом, скрепляющим камни: это сцена из Кромвель-стрит, только дороже, понимает она, и её желудок сжимается. Полицейские криминалисты будут работать здесь позже на неделе, пока таблоидные репортёры будут виться вокруг их голов, как синие мухи, привлечённые гниющими трупами у них под ногами.
Мо движется дальше вокруг дома. Чувство надвигающейся беды сгущается, как статика под наковальней грозовой тучи. Её сердце бьётся слишком быстро, ладони влажные. Она уверена, что телефон Боба здесь, а где телефон, там и Боб. Но это место нехорошее. Внезапно она остро осознаёт, что она одна, ближайшее подкрепление через десять минут.
Что ж, тогда.
Тихий щелчок, когда она отщёлкивает защёлки футляра. Мгновения спустя смычок в её руке, подгрифок зажат между челюстью и плечом. Футляр болтается перед её грудью, видны два компактных динамика. На задней стороне инструмента есть наклейка. На ней написано: ЭТА МАШИНА УБИВАЕТ ДЕМОНОВ.
Мо идёт к стеклянным дверям, к неясным теням за ними, и касается смычком струн бледного инструмента. Раздаётся звук, похожий на предсмертный вой призрака, когда струны начинают вибрировать, размываясь и светясь, разрезая воздух на лоскуты. «Откройтесь», — тихо говорит она, и когда она извлекает аккорд, стёкла разлетаются одновременно, а дверная рама выгибается в её сторону. Она вступает в пригородную столовую, играя резкие, диссонирующие ноты тишины, чтобы встретить ужасы внутри.
БМВ В ПОЛУМИЛЕ, КОГДА ПАНИН ПОДАЁТСЯ ВПЕРЁД И ХЛОПАЕТ водителя по плечу.
«Сэр?» — водитель смотрит на отражение Панина в зеркале.
Между пальцев Панина появляется пустая визитная карточка, двойник той, что Панин передал ничего не подозревающему контакту пару дней назад. «Отследи это», — говорит он.
«Слушаюсь, сэр». Водитель тянется назад и берёт карточку, затем кладёт её на приборную панель перед собой. В затемнённом салоне автомобиля она слабо светится.
Мгновение спустя они съезжают на обочину, затем водитель разворачивается и ускоряется. «Если позволите спросить, сэр…» — начинает он.
«Да?» — Панин поднимает взгляд от атласа на коленях.
«Прикажете вызвать подкрепление?»
«Когда будем знать, куда едем, Дмитрий. Терпение».
«Сэр. Не следовало ли вам сказать…?»
«Волк может и не укусить гончую, но это не делает их друзьями. Я намерен добраться туда первым, Дмитрий. Где бы ни было это «туда»».
«Тогда я поеду быстрее. Сэр». Седан ускоряется, направляясь на юг.
«ЗДРАВСТВУЙ, БОБ, — ГОВОРИТ МАМОЧКА ДЖОНКИЛЛ, УЛЫБКА морщит гусиные лапки в уголках её глаз. — О Боже, что ты сделал со своей рукой? Дай-ка взглянуть». Она причитает над состоянием первой помощи Джулиана — очень грубой и наспех, заткнутый рваный носок, примотанный трубчатым бинтом, теперь чёрный от запёкшейся крови. «Тебе правда стоило взять отгул на неделю по болезни: переутомление тебя до смерти доведёт, знаешь ли».
«Пошла на хрен\!» Ярость и боль уступают место смеси отвращения и презрения к себе. Я должен был это предвидеть.
«Не стесняйся, выкладывай всё, — говорит она мне. — Тебе ведь нечего терять, правда?»
Чёртова Ирис. Она знает меня достаточно хорошо, чтобы пробить мою броню.