Как она сказала: «Несчастные случаи со смертельным исходом никогда не имеют единственной причины, они случаются в конце целой серии ошибок». Что ж, Ирис совершила около пяти ошибок подряд, и сейчас она сильно пожалеет об этом, потому что я собираюсь стать для неё фатальным.
Я снова открываю глаза и смотрю на балдахин над головой.
Кормильцы в ночи рассеиваются — но они не возвращаются туда, откуда пришли. Они пульсируют наружу, из храма к стенам. Это тело занято. Но за дверями сосуды, которые я подготавливал, ждут.
Песнопение продолжается, как и призывания и проклятия во имя отсутствующего монстра. Я откидываюсь назад и пытаюсь успокоить колотящееся сердце. Я чувствую себя не совсем в своей тарелке — меня бросает в пот и знобит, хотя летняя ночь, и моя кожа, кажется, сидит неправильно. Это очень странно. Культисты продолжают свой обряд, который принимает неожиданные повороты. Есть большая серебряная чаша с вином, в которую человек в капюшоне опустошает знакомый шприц, полный крови — она закипает и испускает пар при контакте, что довольно тревожно. Затем кворум хора начинает сбрасывать рясы, и не останавливается на нижнем белье. Они ходят вокруг меня голые, что действительно тревожно, потому что, судя по всему, они увлекаются умерщвлением плоти в большой степени — даже больше, чем Опус Деи — с фокусом на гениталиях, который заставляет меня задуматься, как они вообще проходят через металлодетекторы в аэропорту. Или размножаются. Неудивительно, что Джонкилл — единственный ребёнок…
И вот, говоря о дочери дьявола: вот и её мать, наклоняющаяся надо мной — чёрные рясы скрывают кто-знает-что и ужасно диссонируют с её блондинистым оттенком. Ирис отстёгивает кляп, отступает назад и вскидывает руки: «Говори, о Пожиратель Душ\!»
Я работаю челюстью. Она чувствуется тонко неправильной, такой же разобщённой, как если бы я только что отбыл срок в гробнице и не заметил, что я один из ходячих мертвецов. Я заставляю себя вдохнуть, пытаюсь сглотнуть слюну, поворачиваю голову в сторону (это тоже чувствуется неправильно) и сплёвываю. Тонкая струйка слюны попадает на постельное бельё рядом с моим вечно спящим компаньоном: она чёрная в свете фонаря. Пыль, конечно, потому что я не могу истекать кровью. Верно?
«Говори\!» — приказывает она мне. Я смотрю на неё и чувствую почти непреодолимое желание впиться зубами ей в горло. Прямо сейчас я должен пытаться вести себя как свежеперерождённый Пожиратель Душ, но мне хочется пить, и я голоден, и я только что прошёл через ад, и мне, в общем-то, всё равно.
Какой-то бесёнок переводит мой голос: «Я выпью твою кровь», — хриплю я и мгновенно жалею об этом. Но, к моему великому удивлению, её глаза загораются.
«Конечно, господин\! Принесите чашу\!» — визжит она через плечо. Голый прислужник выступает вперёд, неся огромный серебряный кубок: он полон того, что, я почти уверен, является красным вином, и пахнет изумительно. Ирис принимает его и подносит к моему лицу. Я жадно хлюпаю, проливая больше, чем попадает в рот. Оно густое и сладкое, как тони портвейн, но также согревающее, как будто в нём растворён след имбиря или перца чили. «Именем Нечестивого я приказываю тебе прекратить пить», — говорит она.
Я на мгновение застываю, остро осознавая, что хочу продолжать, но — она не прикажет развязать меня, если не будет думать, что я буду ей подчиняться, — понимаю я. И я очень, очень хочу, чтобы меня развязали. Я чувствую кормильцев повсюду вокруг нас, рассеянных по почве вокруг склепа, делающих то, что у них получается лучше всего: питающихся в темноте, пожирающих и разлагающих, и овладевающих материальными формами, которые обычно им недоступны. Скоро они завладеют своими иссохшими оболочками и пойдут искать более фешенебельное жильё. Я не хочу быть привязанным и беспомощным, когда это случится…
Очевидно, Ирис принимает мою нерешительность за подчинение. Она поворачивается к своей аудитории: «Пожиратель Душ подчиняется\!» — кричит она. «Первое испытание\!»
Она поворачивается обратно ко мне, торжествующая и счастливая. «Что бы ты хотел, чтобы я сделала, чтобы ускорить открытие пути?» — спрашивает она.
«Развяжи меня». Я слегка дёргаю верёвки. «Развяжи меня». Моя правая рука чувствуется неправильно, но левая — тоже, они обе слушаются меня, но кажутся странно отдалёнными. Сахар в крови, наверное, упал, — говорю я себе. Или в том вине есть градус.