Энглтон откидывается на ремень безопасности, не двигаясь.
ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ЗА СЕКУНДЫ: ИРИС ИЗ ТЕХ ЖРИЦ, КОТОРЫЕ ЛЮБЯТ ЖЁСТКИЙ КОНТРОЛЬ, и крошечное тело перестаёт биться в конвульсиях с милосердной быстротой. Она опускает окровавленный нож на алтарь в ногах кровати, и что происходит дальше, скрыто от меня.
Я откидываюсь назад и зажмуриваюсь, но блокировать зрелище того, что они делают, не помогает: я чувствую, как слепые вещи движутся в темноте, повсюду, скребутся и карабкаются по пористым стенам мира. Они пытаются войти. Я пригласил их, и многие из них нашли тела, но те, что не нашли… их мириады. Что я наделал? Я не уверен. Я ни в чём не уверен, кроме ужаса и отвращения, и тошнотворного беспокойства по поводу собственного тела. Я лежу на кровати, в окружении трупов, в точном конце ley-линии, соединявшей столицу с её мёртвой утробой, цитаделью тишины в английской сельской местности. И они пытаются сделать что-то ужасное, используя меня как сосуд, но это провалилось. Так же, как моя попытка использовать энергию собственной смерти, чтобы призвать пожирателей в ночи…
«Кровью новорождённого да будешь ты привязан к этой плоти, этому телу и этой воле\!» — голос Ирис — диссонирующий визг, как nails on a blackboard, неотразимый и отвратительный, невозможный игнорировать. Я открываю глаза. Она стоит рядом с кроватью, держа серебряный кубок перед моим подбородком. Он полон до краёв тёмной жидкостью, густой и тёплой, и изумительно пахнущей, и до меня наконец доходит: это не вино. Я пытаюсь отвернуть голову, но двое её последователей хватают меня в перчатках и приподнимают, напрягая верёвки и зверски растягивая мою больную руку. «Я приказываю тебе и нарекаю тебя, Пожиратель Душ и повелитель Эрдени-Дзу\! Я нарекаю тебя снова, наследник плоти Бурдоковского\! И я привязываю тебя к службе именем Чёрного Фараона, Ньяр лат-Хотепа\!»
Затем они разжимают мне челюсти, засовывают в рот воронку и начинают лить, пока какой-то ублюдок зажимает мне нос, оставляя выбор между утоплением и глотанием.
«Вот\! — говорит Ирис, улыбаясь мне, когда передаёт полупустой кубок дочери. — Разве теперь не намного лучше?»
Я закатываю глаза, давлюсь слюной и сплёвываю. Я не целюсь в Ирис, я просто пытаюсь смыть вкус с языка — но её улыбка сползает. «Эй, я не давала тебе разрешения это делать. Не плеваться. Ты понял?»
Я прикусываю язык, прежде чем поддаться impulse сказать ей, куда идти. Я хочу избавиться от этих верёвок. Снаружи в темноте ждут вещи, заново узнающие, как сочленяются кости и сухожилия, и я не хочу быть связанным здесь, когда они прибудут. Её слова привязки скользят мимо меня, как леска с гнилой, неаппетитной наживкой, но если бы я действительно был Пожирателем Душ, они впились бы мне в уши, как колючая проволока. Единственный способ выбраться отсюда — убедить Ирис, что её маленький ритуал сработал: мне просто придётся притворяться. «Я… понимаю, — хриплю я после короткой паузы, и это нетрудно — звучать совершенно непохоже на себя. — Госпожа».
Жирная, довольная улыбка начинает возвращаться на её лицо. «Вот мои приказы. Ты будешь служить целям и правилам Братства Чёрного Фараона. Ты не будешь нападать или пытаться нанести ущерб кому-либо из Братства, под страхом привязки, которую я держу над тобой. Ты не будешь раскрывать свою истинную природу никому вне Братства без моего разрешения. И ты немедленно сообщишь мне, если заподозришь, что находишься под подозрением. Ты понял?»
Это легко: «Да, Госпожа», — говорю я, глядя ей в глаза. Её лицо имеет нездоровый зеленоватый оттенок, как будто за мной есть источник потустороннего света. Она действительно ловит кайф.
«Хорошо». Она кивает своим приспешникам. «Развяжите его».
Они наклоняются над чёрными шнурами, связывающими меня, и когда они ослабляют их, я чувствую очень странное ощущение в груди — собирающуюся чувствительность, осознание темноты вокруг меня. Верёвки, часть ритуальной атрибутики, подготовленной Черепным Братством для своих собственных целей так давно, несли в себе собственный гейс: они заставляли меня чувствовать слабость. Но теперь они исчезли, чувство странности удваивается. Я чужой в собственном теле. Это очень тревожно.
«Ты можешь стоять?» — спрашивает меня Ирис.
«Я попробую». Сначала я пытаюсь сесть, используя левую руку как рычаг. Это неуклюже, и я физически не уравновешен, а правая рука всё ещё отдалённо пульсирует — но у меня получается. Выбросив одну ногу в сторону, я поворачиваюсь боком, затем наклоняюсь вперёд и (мысленно извиняясь) соскальзываю со спины мумифицированного спящего под покрывалом. Мне кажется или они вздрагивают и толкаются в ответ? Я не останавливаюсь, чтобы выяснять, а продолжаю, спуская ноги к полу. Это как стоять в первый раз после того, как пролежал в постели с лихорадкой. Сначала это отнимает всю мою энергию, и я почти теряю сознание: всё становится серым на несколько секунд, и в ушах жужжание и щебетание. Но затем голова проясняется, и я чувствую себя прекрасно. Я чувствую себя прекрасно: и чувство распространяется за пределы меня, за стены склепа, во влажную почву и между корнями деревьев, и в полости, проделанной в земле, их обитатели теперь пробуждаются от своего долгого сна. «Я стою», — говорю я, слегка покачиваясь.