Торчать в зале прилёта аэропорта, если ты нервничаешь, — плохая идея. Я чувствую взгляды полицейских на затылке, гадающих, чего это небритый взвинченный тип не может устоять на месте. Минуты и секунды тянутся с ледниковой, бесящей медлительностью. Затем табло прилётов меняет статус рейса на прибыл, и…
Вот она. Выходит из дверей зоны получения багажа в толпе пиджаков, скрипичный футляр через плечо. Веснушчатая кожа, обтягивающая высокие скулы, длинные рыжие волосы убраны с лица, непривычно одета в офисный костюм: это необычно, наверное, городской камуфляж для того, на что её послали. Что-то в её походке или в том, как она держит плечи, говорит мне, что она смертельно устала. Я машу: она видит меня, меняет курс, я двигаюсь к ней, и мы сталкиваемся в глубоких объятиях, заканчивающихся поцелуем.
Через пару секунд она отстраняется. «Отвези меня домой. Пожалуйста». Она звучит… подавленно.
«Энди сказал…»
«Энди — маленький засранец, и мы едем домой. На такси. Прямо сейчас». Она опирается на меня, слегка покачиваясь.
«Мо? Что случилось?»
«Потом». Она делает глубокий, прерывистый вдох. «Сейчас поехали домой».
«Ты дойдёшь?» Она кивает. «Ладно, возьмём такси». Это будет около двадцати фунтов: я не могу позволить себе делать это регулярно. Но забудь о деньгах на данный момент. Если ей слишком хреново, чтобы ехать на метро…
Мы едем домой в тишине, синхронно вздрагивая, когда проезжаем лежачих полицейских и виляем через шумовые полосы, проходя через все эти бесячие дорожные препятствия, которые замедляют скорые и стоят жизней и утраивают цену простой поездки на такси. Я плачу водителю, придерживаю для неё дверь, и вот мы снова внутри нашей прихожей, дверь за нами закрывается, и она приваливается к стене, словно только что пробежала марафон. «Кофе, чай или что покрепче?» — спрашиваю я.
«Кофе». Пауза. «С чем-нибудь покрепче». Спустя мгновение она отталкивается и, шаркая, идёт в гостиную, затем падает на продавленный диван, который нам достался от её сестры Лиз, когда та эмигрировала.
Я быстро возвращаюсь на кухню, довариваю кофе, затем добавляю щедрую порцию кулинарного виски в её кружку. Когда возвращаюсь в гостиную, она всё ещё на диване, её скрипичный футляр лежит на стопке журналов на журнальном столике. Сначала кажется, что она трясётся от беззвучного смеха: потом я понимаю, что она плачет.
Я ставлю кружки с кофе на стол и сажусь рядом с ней. Спустя мгновение она ёрзает, разворачиваясь, и я притягиваю её к своему плечу, чтобы её слёзы стекали по моей шее.
Мо плачет беспомощно, почти беззвучно, останавливаясь каждые несколько секунд, чтобы сделать маленький, всхлипывающий глоток воздуха. Она такая тихая — почти будто боится издать звук. Я нежно держу её и бормочу бессмыслицу над её головой, поглаживая плечи. Я злюсь на собственную беспомощность: я видел её расстроенной раньше, но никогда — такой…
«Что случилось?» — спрашиваю я наконец, когда дрожь сменяется редкими подёргиваниями.
«Тебе не нужно знать». Она шмыгает носом. «Боже, я развалина. Принеси салфетки?» Мы разделяемся, и я иду за чем-нибудь для неё, чтобы высморкаться. Когда возвращаюсь, она сидит прямо, сжимая кружку с кофе и уставившись на камин с кирпичным обрамлением, от которого мы всё собирались избавиться с тех пор, как въехали, глазами как тараны.
Я кладу салфетки перед ней на стол. Она игнорирует их. «Было мокро?» — спрашиваю я.
«Тебе не нужно…» — она слегка вздрагивает, ставит кружку и хватает салфетку. Я замечаю, что её руки в ужасном состоянии, под ногтями засохла красновато-коричневая грязь: территория Джонатана Хоага. Прижав салфетку к лицу, она сморкается один раз, другой: трубный звук. «Это было жутко. Они заставили меня… я, кажется, могу это сказать — Боб, помнишь Водопроводчиков?»
Я киваю. В глубине живота зашевелился страх. «Работа в Амстердаме. Тебя потом закрыли гейсом, да? Было так плохо? Нет, не пытайся рассказывать. Просто сиди здесь».
Она судорожно кивает. «Я не могу об этом говорить». Ударение на не могу. Я встаю. «Я позвоню». Иду на кухню и набираю Энди.
«Алло?» — Энди звучит рассеянно.
Делаю глубокий вдох. «Внимание, я спрошу только один раз: кого мне винить? Тебя? Или того ублюдка Тома из Отдела урегулирования конфликтов? Или кого-то ещё? Потому что у меня тут ситуация».