«На». Я протягиваю ей коробку Booja-Booja, садясь на край кровати и стягивая носки.
«Ой, не стоило бы… ты сигнализацию включил?»
«Ага».
«Ты уверен?»
Остальная одежда собирается в кучу поверх носков. «Поверь мне, любой грабитель, который рискнёт сунуться сегодня ночью, получит сильнейший шок в своей жизни». Сильнейший, потому что после этого у него закончится жизнь, в которой можно получать шоки. «Помни, что нужно отключить её, прежде чем ступить на лестницу. Или открывать окна».
«А если дом сгорит…»
«А если дом сгорит, да». Я подпихиваю подушки под изголовье кровати. «Мы здесь в безопасности, настолько, насколько это возможно». Что не так уж много, если бомба, которую сбросил Энди, окажется правдой, но я не собираюсь напоминать ей об этом сейчас. Я откидываюсь назад. «По чуть-чуть?»
«Не откажусь. Как насчёт смерти от шоколада?»
«Звучит заманчиво».
С минуту мы молчим; я наполняю два стакана, Мо пробирается в коробку с посыпанными какао лакомствами. Вскоре мы обмениваемся дарами. Снаружи идёт дождь: стук и шлёпанье воды по стеклу смешиваются с отдалённым шумом колёс по мокрой дороге, но внутри нашего утеплённого пузыря пригорода с центральным отоплением мы изолированы от мира.
«Кстати, я ведь не поблагодарила тебя?» — спрашивает она.
«За что?»
«За то, что собрал осколки, накричал на Энди за меня, был милым, всё такое. За то, что просто существуешь, если уж на то пошло».
«М-м». Я ставлю стакан. «Спасибо тебе. За то, что спасла мне жизнь сегодня днём…»
«…но если бы ты не выбил у него ноги из-под него, он бы застрелил меня…»
«…он сначала собирался застрелить меня\! Ты видела, где…»
Мы замолкаем, глядя друг на друга в обоюдном неверии и непонимании.
«Как мы здесь оказались?» — спрашиваю я её.
«Не знаю». Она хмурится, затем протягивает мне коробку с шоколадными конфетами.
«Выбери одну».
Я выбираю что-то похожее на то, что вышло не с того конца ежа, только пахнет лучше. «Зачем?»
«Давай посмотрим… эта конфета уникальна в этой коллекции, верно? Давай представим жизнь как коробку шоколадных конфет. Все они уникальны. Пусть каждая конфета будет, ну, значимым событием. Всё, что мы можем сказать о любой конфете до того, как съесть её, — что она была выбрана из медленно уменьшающегося набора конфет, с которыми мы ещё не сталкивались. Но есть одна общая черта…»
«Теоброма какао», — говорю я, засовывая её в рот и жуя. «Ммм».
«Да. Теперь пусть Теоброма какао обозначает определяющие характеристики нашей реальности. Мы не знаем точно, какой будет следующая конфета, но ожидаем, что она будет коричневой и божественной на вкус. Но предыдущие конфеты, которые мы съели, сузили поле выбора, и если, скажем, мы избирательно выбирали хрустящие пралине, мы можем обнаружить, что столкнулись с неожиданной полосой мягких начинок…»
«Я думал, мы берём наугад?»
«Нет; мы выбираем их — без карты меню — но мы можем выбирать их на основе внешнего вида, ты со мной? Мы можем выбирать входные данные, но не выходные результаты. И у нас уменьшается массив вариантов…»
«Какую конфету ты выбрала в Амстердаме?» — спрашиваю я.
Она кривится. «Полынь. Или, может быть, Amanita phalloides». (Бледная поганка, так называемая, потому что у людей, называющих ядовитые грибы, нет чувства юмора: она в форме шляпки, и ты умираешь, если съешь её.)
«Ты готова поговорить об этом?»
Она делает глоток Lagavulin. «Ещё нет». Её губы дёргаются в слабейшем призрачном намёке на улыбку — «Но просто знание того, что я могу выговориться, когда нужно…» — она вздрагивает, затем внезапно опрокидывает в себя содержимое стакана одним глотком.
«Ты веришь Энди?» — спрашивает она через некоторое время.
«Хотел бы я, чтобы не приходилось». Я замолкаю. «Ты имеешь в виду, об, об…»
«Об ускорении».
«Ага, об этом». Я снова замолкаю на мгновение. «Я не уверен. Я имею в виду, он говорит, что это вышло из работы доктора Форда в Исследовательском отделе, с использованием аналитических методов для наблюдения за смещением в стохастических последовательных наблюдениях на широко разнесённых площадках, и Майк Форд не из тех, кто ошибается». Хитрый и тонкий, с извращённым чувством юмора — и умом, достаточно острым, чтобы резать алмазы, это наш добродушный доктор Форд. «Я бы с удовольствием послушал, что команда Кантора по глубоковременным исследованиям в Сент-Хильде об этом думает, но подозреваю, что для разговора с ними о текущей работе нужно подняться аж до Красного ряда — их поместили в песочницу не просто так». В основном, чтобы сохранить рассудок всех остальных: это команда из не менее чем четырёх колдунов уровня ОСОБОГО УПОЛНОМОЧЕННОГО, работающих над одним исследовательским проектом более тридцати лет. Они стали более чем слегка странными на этом пути. Просто разговор с ними, а затем слишком глубокие размышления об их ответах могут подвергнуть вас риску развития синдрома Кранцберга, ужасной энцефалопатии, которая обычно поражает людей, проводящих слишком много времени за размышлениями о символической магии. (Карта становится территорией; думай слишком много о неправильных теоремах, и не удивляйся, если внепространственные сущности начнут выедать микроскопические куски твоего серого вещества.)