Он смотрит на неё. «От кого вы? Кто вас послал?»
«Я из правительственного ведомства, отвечающего за то, чтобы такие инструменты не попадали в ваш магазин. К сожалению, есть время для обычного бизнеса, а потом… ну. Вы сможете это сделать?»
Мистер Дауэр смотрит на стену позади неё. «Если я должен».
«Хорошо. Если вы приложите свой счёт к отчёту, я прослежу, чтобы он был оплачен незамедлительно».
«Когда вам нужен отчёт?» — спрашивает он, встряхиваясь, словно пробуждаясь ото сна.
«Прямо сейчас». Она подходит к двери и переворачивает табличку на ЗАКРЫТО.
«Но я…» — он сглатывает.
«Я обязана оставаться в пределах досягаемости от инструмента всё время. И убрать его из вашего помещения, когда вы не работаете над ним». Женщина не улыбается; на самом деле, её выражение лица слегка тошнотворно.
«Зачем? Чтобы я не украл его?»
«Нет, мистер Дауэр: чтобы он не убил вас».
Я СНОВА В СВОЁМ КАБИНЕТЕ ПОСЛЕ ЗАСЕДАНИЯ ПО КРОВАВОМУ БАРОНУ. Комитет постановил, что я должен попытаться влезть в шкуру Энглтона (ха-ха, смешно); кружка с кофе остывает на коврике для мыши рядом с моим капризным старым HP, пока я сижу здесь, опустив голову на руки, беззвучно стону и жалею, что не уделял больше внимания на уроках истории, а не пялился на затылок Зои Маккатчеон и думал о… давайте не будем об этом. (Шестнадцатилетний парень: сами догадаетесь.) Вся эта русская муть меня окончательно запутала — почему мы не можем вернуться к беспокойству об Аль-Каиде или педофилах в интернете, или о чём там обычно зациклены спецслужбы?
На моём столе лежит стопка пыльных маниловских папок. Энглтон сказал, что они интересные, прямо перед тем, как пропасть, и если это не преднамеренная подсказка, я съем свои штаны. Он скользкий старый… и я бы не удивился, если бы он имел в виду что-то значительное, чёрт бы его побрал. Но всё, что у меня есть, — это список наспех нацарапанных номеров ссылок на файлы, указатели на места хранения документов на полках в хранилище — ничего такого простого, как имена файлов, конечно, это было бы ценной информацией для врага. Как же это похоже на Энглтона.
Я беру первую папку и открываю её. Внутри лежит мятое, потрёпанное и много раз сложенное письмо, написанное от руки на бумаге странного формата. Я вглядываюсь в выцветшие каракули, пытаясь разобрать хоть что-то. «Господи, шеф, что за хрень…?» К счастью, у меня есть сканер с автоподатчиком документов. Я осторожно скормливаю хрупкие страницы компьютеру, по одной за раз, выкручивая программу на максимальное разрешение. На первой странице я получаю приличный высококонтрастный скан — есть немного ореола, похожего на бледные каракули, проступающие насквозь, будто автор пытался что-то вымарать — и увеличиваю. Сначала разбираю дату: 11 октября 1921 года. Затем запускаю программу распознавания рукописного текста и откидываюсь на спинку стула. Через некоторое время она готова, и я могу читать.
СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО: S76/45
Дорогой Джон,
Прежде всего, привет из Ревеля\! Искренне надеюсь, что это письмо застанет тебя в более мягком климате, нежели эстонская осень, которая за последнюю неделю вступила в свои права по-настоящему. Передавай, пожалуйста, мои наилучшие пожелания Соне.
Полагаю, ты уже получил известия по телеграфу о казни Даурского Зверя в прошлом месяце. По всем рассказам, ему устроили настолько справедливый суд, насколько красные вообще могли, и если даже десятая часть обвинений, выдвинутых против него, правдива, то я не вижу, какой у них был выбор, кроме как расстрелять его. Я уделял особое внимание сообщениям, просачивающимся из Сибири о бандах Семёнова, и Унгерн-Штернберг был, безусловно, худшим из дурной компании. Это было зверское дело, и плохой конец для совершенно плохого парня, и, возможно, нам стоит поблагодарить красных за то, что избавили нас от этого монстра.
Однако его смерть оставляет без ответа некоторые вопросы. Я решил навестить его родителей — не отца, а его мать и её мужа, Софи Шарлотту и барона Оскара фон Гойнинген-Гюне. Они живут в Ерваканте, и хотя погода ужасна — снег уже лежит толщиной в четыре фута на земле — я смог устроить визит на выходные.
Как тебе, вероятно, известно, род Унгерн-Штернбергов страдает безумием; отец барона Теодор — когда-то страстный геолог-любитель, известный своим интересом к необычным окаменелостям — и по сей день находится в санатории. Насколько я могу судить, Софи Шарлотта сильно пострадала от близости к нему, ибо он деградировал, пока они ещё были женаты; об этом трудно заводить разговор, особенно в свете печальной участи её сына, и поэтому я не стал её тревожить, а делал наблюдения косвенно.