Думаю, дело в участии гражданских; я более или менее способен позаботиться о себе, и Мо тоже, но начальная школа… Не хочу об этом думать, но не могу остановиться, потому что именно туда мы все идём, когда стены реальности рухнут и мёртвые боги зашевелятся в своих склепах. Это ввело меня в теологическое расположение духа, и я ненавижу это.
Позвольте мне попытаться объяснить…
Я обычно стараюсь избегать похорон: они меня злят. Я знаю, цель похорон — обеспечить утешение и чувство завершённости для скорбящих; и я в принципе согласен, что это в целом хорошо. Но стандартный пакет обычно идёт со священником, и когда они начинают нести чушь о том, как дядя Фред (умерший в шестьдесят два года от ужасной опухоли мозга) покоится в любящих объятиях Иисуса, эффект на меня оказывается не тот, чтобы заставить меня любить моего создателя: мне хочется бить его по лицу снова и снова.
Я дитя Просвещения; меня воспитали в мысли, что моральные и этические стандарты универсальны и в равной степени применимы ко всем. И эти ценности нелегко совместить с той разновидностью религии, которая предполагает Творца. По моему мнению, всемогущее существо, которое создаёт вселенную, где мыслящие существа размножаются, стареют и умирают (обычно в агонии, в одиночестве и страхе) — это космический садист. Следовательно, я гораздо предпочёл бы отбросить теологию и религиозные верования как суеверный мусор. Моё представление об утешительной системе верований — это стандартный английский атеизм… вот только я знаю слишком много.
Видите ли, мы действительно развились более или менее случайно. И наш маленький уголок вселенной существует 13,73 миллиарда лет, а не 5000 лет. И в проблеме боли нет никакого всемогущего, всеведущего невидимого папочки. Пока всё хорошо: я живу свободно в равнодушном космосе, а не заперт в часовом механизме, построенном космическим садистом.
К несчастью, правда на этом не заканчивается. Твари, которых мы иногда называем Древними богами, — это чуждые интеллекты, развившиеся на своих собственных условиях, невообразимо далеко и давно, в зонах пространства-времени, обычно не связанных с нашими, где правила другие. Но это не значит, что они не могут дотянуться до нас и коснуться. Как говорил тот человек: любая достаточно развитая технология неотличима от магии. Любой достаточно развитый чужой интеллект неотличим от Бога — подтип злого монотеистического садиста. И Древние… не дружелюбны.
(Видите? Я же говорил, что лучше бы я оставался атеистом\!)
Я нажимаю кнопку на посудомойке, выпрямляюсь и смотрю на кухонные часы. Скоро половина одиннадцатого, но я совершенно не сплю и полон мрачной экзистенциальной ярости. Не хочу идти в постель; могу потревожить Мо, а ей сейчас действительно нужно выспаться. Так что я на цыпочках поднимаюсь проведать её, посещаю ванную, затем снова спускаюсь вниз. Но это оставляет меня перед выбором: сидеть на кухне, пропахшей хлоркой, или в гостиной, пропахшей кислым страхом. Я не могу вынести бессмысленности телевизора или утешения книги. Я чувствую беспокойство. Так что я цепляю на пояс кобуру, натягиваю куртку и выхожу прогуляться.
Может, лето, но уже темно, и горят фонари. Я иду по лиственному тротуару между аккуратно подстриженными живыми изгородями и спящими машинами, припаркованными бампер к бамперу. Покрытые лишайником стены и потрёпанные мусорные баки окрашены застоявшимся оранжевым светом, отражённым от облаков. Вдалеке урчит traffic, пульсирует грузом неспящего города. Там и сям видны освещённые изнутри окна, где играют теневые кукольные представления телевизионных галлюцинаций. Я сворачиваю за угол, спускаюсь под старый железнодорожный мост, затем налево мимо закрытой гаража на задворках улицы. Коты крадутся в безлунных сумерках с нервной скрытностью; запах ночной пыльцы смешивается с горьким привкусом дизельных частиц в горле. Я иду сквозь ночь, завёрнутый в свою злость, и по пути думаю:
Энглтон пропал. Почему? И куда? У него нет нигде дома, по данным Отдела кадров; нет жизни. Что ж, это не сюрприз. Хватка Энглтона за обычную человечность всегда казалась мне слабой — идея, что есть четырёхсотлетний каменный коттедж в какой-то деревне и миссис Энглтон, хлопочущая, развешивая бельё на верёвке в заднем саду, просто не работает для меня. Он выходит за рамки обычного монашества человека, женатого на своей работе; он никогда не берёт отпуск, он всегда в офисе, и потом, та фотография. (Может, он унаследовал её от Дориана Грея?) Итак, пусть это будет Зацепка №1, что что-то не так. Энглтон никогда ничего не делает случайно, так что либо что-то гнило в датском королевстве, либо он пустился в авантюру, о которой не счёл нужным никому рассказать.