«Расскажите. Своими словами», — добавляю я.
«Это еще один «Лайтнинг» — бортовой номер XR727». Он оглядывается через плечо. «Годами стоял в Шестом ангаре, ждали финансирования — планировали восстановить для статической экспозиции в Четвертом зале, когда он будет готов. Это F. Марк 3, модернизированный из F.2A, как тот, что над стойкой». Поверю ему на слово; в модельных номерах я не разбираюсь. «У нас было несколько странных происшествий».
Странных происшествий? «Определите «странные»».
«Пятна инея на полу ангара, таинственные утечки масла — из гидравлических трубок, которые осушили больше двадцати лет назад, когда его сняли с эксплуатации — ничего особо необычного, учитывая, откуда он прибыл, если вы понимаете, о чём я. Но потом случилось то происшествие с Марсией и приборной панелью, и я подумал, что будет нелишним вызвать вас напрямую».
Щелк. В моей мысленной карте встаёт на место очередной фрагмент. Этот запрос пришёл не через ВВС, он напрямую от Гастингса. «Вы уже работали с нами раньше».
«Не совсем…» — он замирает у неприметной двери и достает здоровенную связку ключей. «Но я служил в Эскадрилье, в наземной команде. Попав туда, уже никогда оттуда не уходишь». Щелк. «Они любят поддерживать связь».
Что за эскадрилья? — с досадой думаю я, но боюсь выдать свое невежество. «Расскажите о Марсии», — подталкиваю я, пока он открывает дверь, открывающую очередной сборный туннель между зданиями, на этот раз без окон и душный.
«Волонтер-реставратор планеров Марсия Моран. Двадцать девять лет, отслужила краткосрочную, потом по контракту перешла в отдел техобслуживания BAE Systems после того, как прошёл оборонный обзор — она надежный человек. Была надежным».
Он глубоко вздохнул. «Ей вообще не стоило разрешать работать с приборами кабины XR727. Они у нас в подсобке лежали, под замком и защитой класса два, отталкивающий гейс. Она их даже видеть не должна была. Сразу бы поняла, что это не обычная панель управления полетом и вооружением для F.3. Она не имела квалификации для работы с ней».
Он замолкает, уныло топая по проходу.
«Что с ней случилось?» — повторяю я.
Гастингс покачал головой. «Спросите врачей. Не уверен, что они сами знают; говорят, может, в следующем месяце выпишут, но так же говорили и в прошлом».
Ещё один щелчок. «XR727 был одним из, э-э, самолётов Эскадрильи. Так?»
«Вас не ввели в курс?» Он не выглядит удивлённым. «Сюда, мистер Хьюстон». Я не поправляю его, пока он толкает боковую дверь и выходит в гулкое, мрачное, пещероподобное помещение. «Смотрите сами».
Комната, в которой мы оказались, напоминает авиационный ангар примерно так же, как мавзолей на кладбище — спальню. Освещение тусклое, дневной свет сочится сквозь высокие окна и выхватывает из темноты мумифицированные скелеты полудюжины скоростных реактивных самолетов, разбросанные по залитому маслом бетонному полу. Их расчленённые конечности сложены в стапелях и рамах, внутренности забальзамированы в канопах ящиков с запчастями — терпеливо ожидают воскрешения или, по крайней мере, обратной сборки в некое подобие жизни. Повсюду хлам, ящики с инструментами, ловушки для грызунов, верстаки, заваленные деталями. Ближе всего к двери громоздится фюзеляж «Лайтнинга». Хвоста нет, как и законцовок крыльев и конического обтекателя носовой РЛС, но в целом он цел. Вблизи размеры машины впечатляют: питбуль рядом с чихуахуа старого русского «МиГа» — приземистый, брутальный, созданный для чистой скорости. И огромный — под корнем крыла можно пройти не нагибаясь.
Что-то в нём вызывает у меня глубочайшую тревогу, будто чёрный кот прошёл пол моей могилы, украдкой присел, нагадил и удалился по своим делам, прежде чем кто-то заметил.
«Это планер XR727. По официальным документам, списан в 1983-м. Неофициально… оказался здесь, из-за своей истории: это подмена, он числился в 23-й и 11-й эскадрильях, но они его никогда не видели. Он работал на вас. В Эскадрилье». Я вздрагиваю. В ангаре странно, несообразно холодно, учитывая яркий летний день снаружи. «Он налетал 280 часов по ту сторону, сопровождая белых слонов».