Я не жду, что они сделают дальше — я карабкаюсь по сухой земляной насыпи, двигаясь по диагонали между стволами деревьев.
«Мы его упустим\!» — зовёт Прихвостень №2 высоким, звенящим голосом. «Запасной план\!» Ладно, она повышена до Хозяйки. Я на мгновение думаю, что она приказывает Пустозвону отступить, но затем слышу второй по-настоящему леденящий душу звук этого вечера — безошибочный лязг передёргивания затвора помпового дробовика.
Я бросаюсь плашмя на склон насыпи и перекатываюсь на спину, всё ещё сжимая Руку Славы и пистолет, когда две фигуры в балахонах на дорожке поднимают оружие и поливают огнём мимо друг друга, прочёсывая велодорожку сверху вниз. Они поднимают гулкий рёв, от которого закладывает зубы в голове: они не целятся, они просто распыляют облака картечи на уровне пояса. Я примерно в двух метрах выше по насыпи и в двадцати метрах от них. Задержав дыхание, смотрю на Руку Славы в левой руке. Пальцы горят ровно — у меня есть, может быть, три-четыре минуты невидимости. Шансы два к одному, дробовики против пистолета с глушителем, с двадцати метров? Не очень. Я мог бы, наверное, взять их — наверное, но мне пришлось бы бросить Руку Славы, и если бы я не уложил обоих первыми двумя выстрелами, я бы дал выжившему вспышку от среза, чтобы целиться. С дробовиком, давайте не забывать.
Гребаные культисты из команды Б. Если бы это была команда А, они призвали бы что-то экзотическое и смертоносное, чтобы натравить на меня — что-то, что у меня был бы шанс изгнать. Но команда Б стояла в конце очереди в тот день, когда Всевышний раздавал смертельные заклинания, так что они просто палят из дробовиков.
Десять выстрелов спустя — ощущение, будто мне десять раз подряд захлопывали дверью по голове — они опускают оружие. «Он свалил», — говорит Пустозвон.
«Ясно. Уходим». Голос Хозяйки настолько ледяной, что его можно сдавать в аренду как кондиционер. «Филип мёртв. Всевышнему это не понравится. Предоставь говорить мне, если дорожишь жизнью».
«Но не можем ли мы…» — ноет Пустозвон.
Я не слышу, что он говорит дальше, потому что Хозяйка произносит что-то голосом, который странно искажается, когда она говорит: и затем дыра в воздухе открывается и закрывается, и их там больше нет. Гончей тоже нет. Она исчезла, забрав труп Прихвостня №1 обратно туда, откуда приходят Гончие. Морок тоже исчез: внизу велодорожка снова нормальная — просто ещё один деревенский пригородный переулок, освещённый светом уличных фонарей, отражённым от ночных облаков надо мной.
Я неконтролируемо вздрагиваю с минуту. Затем осторожно гашу пальцы Руки Славы, убираю пистолет в кобуру, спускаюсь обратно на тропинку и отряхиваюсь.
Они охотились не за Мо: они охотились за мной. Они знали, где меня найти, и хотели знать о Чайнике. Один раз — случайность, но два раза — вражеская деятельность, а значит, пора работать.
9. НОЧНАЯ СМЕНА
ИДТИ В ОФИС ПЕШКОМ — НЕ ТО, ЧТОБЫ Я ЧАСТО ПРАКТИКОВАЛ, потому что это занимает около трёх часов, но мне не нравится идея, что сеть «СКОРПИОНИЙ ВЗОР» сможет меня отследить. Поэтому я иду по велодорожке ещё полкилометра, снова зажигаю Руку Славы и бегом возвращаюсь почти туда, откуда пришёл, затем выхожу на боковую улицу. Делаю два поворота, перелезаю через забор в чей-то задний двор, прежде чем гашу Руку, затем выхожу как ни в чём не бывало, расправив плечи и подняв подбородок.
Автобусная поездка в нерелевантном направлении уносит меня ещё на десять минут дальше от офиса — затем снова в переулок, и пора снова зажигать Руку для быстрого километра. Наконец я её тушу и ловлю другой автобус, который останавливается достаточно близко к Новой Пристройке, чтобы я мог дойти от остановки.
Я чеканным шагом подхожу к затемнённому служебному входу универмага C&A, набираю свой код и прикладываю пропуск. Дверь щёлкает, и я вхожу. Внутри полная темнота, и в мраке я слышу беспокойное шарканье кого-то из ночной смены. Я поспешно вытаскиваю удостоверение, чтобы меня не сожрал мрак: спорить с ночными сторожами совершенно бесполезно, если только у тебя нет бензопилы или бейсбольной биты.