Я стараюсь не думать слишком много обо всём, что может пойти не так с планом Энглтона. Вместо этого я лежу и думаю о библиотеках.
Прачечная держит свои архивные хранилища в бывшем туннеле метро. Изначально там должна была быть станция, но во время Второй мировой его переоборудовали в экстренный бункер, и в итоге так и не подключили к сети метро. Там шесть уровней вместо обычных трёх, по два уровня в каждой половине цилиндрического туннеля диаметром восемь метров и длиной почти треть километра. Это даёт много полок — не в той же лиге, что Британская библиотека, но близко. И в хранилищах не только книги. Мы храним карточки микрофишей в папках, ряд за рядом, и есть комнаты, полные картотечных шкафов с CD-ROM. Здесь много всего, много плесневеющих секретов и фатальной лжи: полная расшифровка каждой номерной радиостанции, переданной с 1932 года, последние слова каждого шпиона, повешенного во время Второй мировой, каждая проповедь, произнесённая священником Церкви Ночи — нашим священником — до того, как его последователи узнали и разорвали его с ног до головы…
Поезд наклоняется так, что мои ноги оказываются выше головы, и грохот начинает стихать. Я здесь всего три-четыре минуты, но в грохочущей темноте кажется, что прошли часы. Я скрещиваю руки на груди, обнимая себя, и стараюсь не думать о преждевременных похоронах. Вместо этого пытаюсь вспомнить больше секретов и лжи: например, записи каждого шпиона и перебежчика, казнённого Абу Нидалем. (Известный параноик, если он подозревал рекрута в шпионаже, он приказывал закопать его в гробу, кормить по трубке во время допросов, после чего казнили выстрелом по той же трубе. Полагаю, он убил больше своих последователей, чем любая враждебная держава.) Последние признания каждого члена Секты Зелёной Руки, арестованного и допрошенного Kripo в Саксонии в конце 1930-х. (Что привело к секретным и несанкционированным казням — которые Оккупационные власти отказались расследовать после краткого, полного ужаса обзора нацистских архивов.) Там даже запечатанная коробка DVD с высококачественными сканами механических чертежей из Архивов Зверств. (Это, боюсь, мой личный вклад в хранилища.)
Вагон со скрежетом останавливается. Через несколько секунд я слышу лязг поднимаемых крышек. Я воспринимаю это как сигнал и, упершись, толкаю крышу.
Я сажусь и оказываюсь в другой комнате, на этот раз со сводчатым, как в туннеле, потолком и голыми кирпичными стенами. Тускло освещено красными лампочками в глубоко утопленных плафонах; пахнет тлением и воспоминаниями. Пара остаточных человеческих ресурсов лениво разгружает вагон передо мной. Я вылезаю со скамьи и перебираюсь через борт вагона, стараясь не удариться головой о низкий, изогнутый потолок. С обеих сторон платформы есть двери человеческого роста, но я не решаюсь открывать их наугад — я и так испытываю удачу, просто находясь здесь. Вместо этого я подхожу к одной из шаркающих человеческих фигур и сую своё испачканное чернилами предплечье под то, что осталось от его гниющего носа. «Документ», — говорю я, тыкая противоположным указательным пальцем в цифры. «Сдайте меня в архив\!»
Кожистые пальцы легко смыкаются на моём запястье и тянут меня к неполностью загруженной ручной тележке. Я хватаюсь за её край, и рука отпускает; я подавляю дрожь. (Один из офисных профсоюзов сейчас судится с Отделом кадров из-за использования остаточных ресурсов, утверждая, что это нарушение их человеческих прав; аргумент Отдела кадров: после смерти у вас нет прав, которые можно нарушать, но юристы профсоюза заявили, что, если они проиграют дело, они подадут встречный иск за надругательство над трупами — или они потребуют равной оплаты для нежити.)
Через пару минут один из работающих мертвецов ковыляет к пульту управления на стене и начинает дёргать рычаги. С гудящим жужжанием моторов и визгом стальных колёс по рельсам почтовый поезд катится вперёд, в следующее устье туннеля, на обратном пути в царство червей и тьмы. Затем они берут свои тележки и медленно шаркают к самой дальней двери.
Я иду рядом, держа одну руку на тележке с файлами всё время. Двери открываются и закрываются. Свободной рукой я достаю удостоверение и приказ и держу их сжатыми перед собой. Мы идём по выбеленным кирпичным коридорам, похожим на катакомбы под монастырём какого-то тайного ордена, тускло освещённым желтеющими лампочками. Прохладный ветер дует постоянно мне в лицо, в глубины туннелей MailRail.